Внезапно текст. Вся эта апатия, безотчетная тревога, мучительный злой страх, раздражение, всё то, что я списывала на начинающуюся Непростую (как и полагается) Весну было отчасти тем, что: я слишком давно не писала. Оно выплеснулось, как выплёскивается вода из неосторожно несомого сосуда.
Ориджинал. Автор: Moura. Название: По эту сторону реки. Тип: гет. Рейтинг: R (за пару нецензурных выражений). Размер: мини. Предупреждение: Все штампы и авторские кинки на месте.
... соленые струи дождя, которым отказано в праве залить костер, пламенную лестницу, с чьей последней ступеньки уходят в боги, забыв оглянуться. Г.Л. Олди.
Когда она закрывает книгу - не театральный громкий хлопок, а погнутая мягкая обложка; закрывается, не закрываясь, и оттого жест мягкий и почти жалкий - не думает. И когда тянется рукой к корпусу мобильного телефона, не думает тоже; она отмеряет себе ровно пять секунд, чтобы взять его в руку, снять блокировку, открыть набранные и нажать на вызов; ровно пять, не больше и не меньше, и пальцы скользят по кнопкам, подрагивая. За окном, в мартовской снег-с-дождём ряби так же подрагивает серо-голубоватый мир. Гудки такие протяжные, долгие, почти ультразвук, что ей кажется, будто кто-то специально записал их для неё - ради изощренного, вызывающего головную боль издевательства, тонкой иезуитской пытки. А после гудки прекращаются как-то разом, как и должно быть, но она ждала почему-то долгого перехода между этим ультразвуком и тихим щелчком на том конце связи. На секунду её пугает необходимость представляться и лишний раз напоминать, что она - это она, пугает так, что холодный, будто ментоловый пот выступает на ладонях. Безотчетный ужас длится всего секунду, пока она не вспоминает, что номер должен был определиться - вместе с именем. Интересно, как она записана в памяти его телефона? Нет, не интересно, она знает, вариант всего один - и он давно перестал ей нравиться, хотя этика не заботила её никогда. — Да, - слышимое как «Н-да», с этим лёгким, протяжным, глухим согласным звуком в начале короткого слова. У неё коротко и сладко ёкает сердце. Она любит его «Да» так же сладострастно - ещё сладострастнее - как и чем мужчины любят «Да» женщин; каждой на своём пути, это генетически вписано в структуру их ДНК. Древний, как кровь, как солнце, как запекающаяся на солнце кровь инстинкт. — Миша, - и звуки его имени она любит так же; произнеся, подаётся вперёд, словно тянется за звуками, сорвавшимися с губ, чтобы губами же поймать и заглотнуть их снова, обратно. Нет ничего вкуснее звуков его имени, букв, из которых оно составляется на бумаге, ничего прекраснее этого царственного, зубцами короны, «М». Она чувствует, как начинает кружиться голова. Нужно перестать быть слабоумной идиоткой и взять себя в руки, но она позволяет это себе ещё раз: - Миша. И чутко вслушивается в звуки - шорох - щелчки - шорох - воздух, гуляющий между ними по вечернему городу, словно в спирали морской раковины - и тишина, прерываемая его: — Вот, теперь можно. Привет. Она закрывает глаза и представляет его себе: на полутёмной, в синеющих сумерках, пустой кухне, отделённым от семьи стеной, в старой футболке с надорванным воротом. Концы отросших светлых волос, мягких, как лён, и цветом, как лён, касаются этого растянутого ворота, спускаясь на шею. Ноющая, нежная боль разливается от горла до низа живота, почти невыносимая, такая сильная, что приходится зажмуриться. Юный отрок-бог, которому она приносит жертвы. Ласковый, трепетный её бог. Юный. Себе она кажется очень старой; старше любых лет, старше самого Хроноса Нестареющего. — Чем ты занимаешься? - Ей удаётся взять голос в узду, как норовистую лошадь; она наклоняет голову к плечу и принимается задумчиво выводить пальцем узоры по изгибающейся обложке закрытой книги. «Античные мотивы в творчестве имярек», непокорный бело-зелёный картон. — Да фигнёй всякой. Скучно. А ты? Она улыбается почти блаженно. Его ребячество - естественное, разумеющееся - приводит её в восторг. — Готовлюсь к вашему семинару. — Сейчас? - После паузы недоуменно интересуется он, и она смеётся - заливисто и звонко, так, что колет губы, как от пузырьков игристого вина или сладкой газированной воды. — Сейчас, - отсмеявшись, ей так и не удаётся убрать с губ улыбку, - у меня тоже скучный субботний вечер, видишь. - И выдыхает, обмирая: - Приедешь? Секунды гулкие, как чьи-то шаги по пустому коридору; долгие, как мартовские субботние вечера. Она ловит себя на том, что ей нравится слушать даже его молчание. Чудится, что и дыхание его слышно, через динамик долетающее до неё с противоположного конца города (две пересадки, если по кольцу; бесчисленные прогоны тоннелей метро). До этого дыхания ей тоже хочется дотянуться губами, поцеловать бесплотное. — Скажи, что идёшь к Коле, - подсказывает она, зная, о чём он думает, и старается не сосредотачиваться на том, как просяще, жалобно звучит собственный голос. — Да они и так уж говорят, что я к нему скоро перееду нафиг, - он молчит, а потом добавляет: - приеду. Чего-нибудь привезти? Она тоже молчит - две, три секунды - а потом говорит: — Нет, ничего. Себя. Только себя. Привези мне себя.
***
Он привозит ирисы. Три синих ириса с нежной желтизной в самой сердцевине. Только в восемнадцать, - с новой волной упоения думает она, - только в восемнадцать ещё можно думать, что к женщине нельзя без цветов. Только в его рыцарственно-неловкие восемнадцать сладких, с кислинкой, как варенье, лет, встающих напротив её двадцати четырёх, как выстраиваются друг напротив друга солдатские шеренги. Она забирает цветы - и он тянется поцеловать её, приветственно-целомудрено и доверчиво, как щенки тянут мягкие морды к ласкающей руке. Она наклоняет голову, и поток её отблескивающих тёмно-рыжим блеском волос на секунду закрывает их от мира, а мир - от них, потому что мир иногда слишком уж упивается своей непогрешимостью, лучше спрятать сокровенное от его глаз. Но она-то знает: никого непогрешимее, чем они, не было на всей земле тогда, почти два года назад. Непогрешимость всех героев Достоевского, ни пальцем не коснувшихся тех темноглазых девочек, к которым их так тянуло, цвела в них. Непогрешимость девочек этих, ничего не знавших о пороке, благоухала у них на устах, вжатых друг в друга. Только пол, - думает она, - надо только поменять местами пол. — Замёрз? - Она сама вырывает себя из топкого мысленного водоворота, тянет за косицу из трясины. — Мокро, - невпопад отвечает он, выпутываясь из куртки. Под курткой футболка, только свежая и новая, а, впрочем, отросшие светлые прядки так же касаются ворота сзади, и это кажется неимоверно важным. Рука тянется сама - пригладить, перебрать меж пальцев тонкий, золотом бликующий лён. Она знает это ответное движение - когда медленно опускаются и поднимаются его ресницы, когда он подаётся вперед, почти делая шаг, но всё-таки не делая его. Желание мальчика, которое так скоро переплавится в желание мужчины в тигле из бязевых простыней на её постели. Он перехватывает её руку и резко подаётся вперед, вжимаясь губами в губы. Тогда, полтора года назад, он не умел целоваться. Сейчас у неё идёт кругом голова, но вряд ли в этом есть её заслуга. Он родился, - думает она, - чтобы свести всех с ума. Чтобы свести с ума меня. От его скорых рваных жестов, полных невысказанной неловкости, ничего не осталось из того, первого их, времени. Теперь ему ничего не нужно объяснять и ни о чём не нужно говорить; эта его самостоятельность, самостоятельность мужчины, узнавшего и изучившего женщину, пьянит её, как вино. Только собственная нежность по-прежнему граничит с материнской - нежность-страсть Федры к пасынку - но это ничего, ничего. Это делает происходящее между ними ещё порочнее, и это слово ей нравится. Нравится приписывать ему и себе порок; грех влечения, ценою в кровь и золото. Его кожа под футболкой горячая и гладкая, как нагретый солнцем мрамор. Пальцы обжигает так, что почти отнимаются руки. Слишком равнодушная к мужчинам до порога двадцатитрёхлетия, она привыкла к сексу как к обязательной части ритуала между двумя людьми; иногда ритуал приносил разрядку, разжим внутренней пружины и облегчение, иногда - ничего. Иногда ей хотелось, чтобы кому-то было с ней хорошо, чаще - безразлично. Но тогда, когда один из столов в зале приёмной комиссии разделил её и золотоголового мальчика, что-то сорвалось и обрушилось в тартарары. Она - сорвалась и обрушилась, и соитие ещё до соития превратилось в таинство. Тартар был слишком глубок, и падение не кончалось по сию пору. Ничьих рук, - думает она, и мысль звучит, как стон, - ничьих рук... никогда... ничьего, ничьего... существа... Мальчик, приносящий цветы, синие ирисы с солнечной сердцевиной, - единственный, с кем она познала всю полноту этих «брать» и «отдаваться»; непознаваемую ранее полноту желания распахнуться и вручить себя, словно вещь. — Миша, Миша-Миша-Миша, - и так - пока шепот не сливается в единый речитативный шорох, в сплошной выход, в мягкий шипящий звук. Потом, вывернув голову и вжимаясь припухшими, алыми губами в солёную от пота кожу, в повлажневшие и потемневшие завитки на его шее, она думает ещё, что похожа на всех - тех самых - героев Достоевского, желавших и не признававшихся себе, на всех героев Набокова, обрушивающих внутренние миры к ногам юных. Но ото всех них её отличают две вещи: Осознанность - первая. Вторую она не решается облечь в звуки-буквы. — Я бы спрятала тебя... глубоко-глубоко, далеко-далеко... и у всех на виду. В полости собственного ребра; было бы - почти Адам, почти Ева... В одной из четырёх камер сердца. Проглотила бы, как Крон глотал своих детей. И ты был бы со мной всегда, всегда, маленький, невидимый глазу, внутри меня, в моём теле, в самой сути, в... Она запинается и только тогда понимает, что говорит вслух, откинув голову так, что болит шея, вжавшись затылком в промятую подушку и закрыв глаза. Открыв, видит, что он смотрит на неё сверху вниз, приподнявших на руках, и кончиками пальцев бездумно прослеживает по этим руками русла вен и жил - снизу вверх. А он всё смотрит и слушает. Слушает тишину, - вдруг понимает она.
***
В Коле Боголюбове, - размышляет она, - есть что-то от тургеневского Базарова, ото всех нигилистов девятнадцатого века и всех народовольцев. Что по странной иронии совсем не вяжется с благообразной фамилией, зато отлично вяжется с черным, кинематографично, лаково-поблёскивающим плащом и черным острым взглядом, бьющим с тонкого и такого же острого, лезвием, лица. Она вспоминает Мишу, всю его золотую точеность древнегреческих статуй, весь его солнечно-белый блеск, и лён под пальцами, и щенячью нежность приветствия, и удивляется, насколько непохожи могут быть на людей их лучшие друзья. О Коле, Мишином поверенном, их немом единственном соучастнике, она вспоминает потому, что прокручивает в голове ночь с субботы на воскресение, ту ночь, когда в ней вдруг зародилась эта странная блажь-мечта - спрятать бы его, маленького, в себе навеки, невидимого, так, чтобы он жил в одном ритме с биением её сердца; ночь, в которую вкус его губ и сладко-солоноватой кожи - каждый, каждый зацелованный, зализанный ею квадратный сантиметр - был ещё слаще его имени, его дыхания, улавливаемого ею через полгорода. Воспоминания и мечты. Иногда ей казалось, что из этого скроен её разум. — ... так не делается! Голос, узнаваемый за сто вёрст. Этим голосом - «Ааася, Ася...» - расщеплялась вчерашняя ночная тишина. Только в нём не было этой нервической резкой раздраженности, упрямой безысходности. — А как делается? - вкрадчиво-требовательный голос воплотившегося на лестничной клетке между вторым и третьим этажами тургеневского Базарова бьёт метко, заучено. - Как ещё делается? Женись. Хочешь? — Мудак, что ли? - ещё более вкрадчиво интересуется Миша, и она замирает у ведущих на лестницу дверей. Всего двадцать с чем-то ведущих вниз ступенек отделяют её от мальчишеских голосов; лестница - и белая тяжелая дверь. Она как раз шла в учебную часть по полному безмолвия зданию. Безмолвие оказалось недолгим. — Она хорошая, - теперь Миша шепчет - так детски-растерянно, что сердце в груди на секунду дёргается, будто хочет рвануться прочь. - Хорошая. — Тогда нехер было спрашивать. — Хорошая, - упрямо повторяет Миша - а потом бьёт словами по плитке пола: - Все вокруг, блядь, умные; как ты себе это представляешь? — Очень просто, - голос мальчика с благообразной фамилией течёт мерно и спокойно. - Спасибо, Настя, ты замечательная, но. Дальше «но» можешь не продолжать, на этом моменте они обычно сами всё догоняют. Не, ты, конечно, можешь продолжать трахать Исаеву и Ольку одновременно, не одномоментно, то есть, ну, ты понял, но первая же, которая пропалит, отрежет тебе яйца, - безжалостно и почти ласково обещает он. - И не завидую, если это будет Олька. Такая не отрежет, такая отгрызёт. — Иди нахуй. — От идущего слышу. Мальчишеская, грязновато-липкая перебранка утихает; весеннее солнце, - мысль её безотчетна и, хотя мысли положено, почти неосознанна, - наверняка светит в лестничное окно. Оно яркое, палевое, почти белое. Оно рождает ореол вокруг его золотой головы; мой мальчик, мой милый мальчик, отрок-Феб, мой, мой, мой маль... — Любишь её, что ли? - словно камень, брошенный в воду, разгоняет мысль кругами. — Не знаю, - в Мишином голосе недоумение. - Любил, наверное. Хуй знает. Она такая была... такая, в общем. Понимаешь? Колин смешок резкий и невесёлый; за ним она успевает дослушать почти неразличимое Мишино: — Как в книжках, блядь, - а потом она шагает вперед, и солнце бьёт ей в глаза, когда она ступает на лестничную площадку, и скользкие канцелярские файлы, полные тестовых распечаток, один за другим выскальзывают из рук - может, сами, а, может быть, она намеренно разжала пальцы. Они с какими-то вульгарными, непристойными хлопками - так тело влажно ударяется о тело - падают на холодные каменные ступени. — Анастасия Николаевна, - у нигилиста с черными острыми глазами спокойный голос и руки, вместо файлов, как ей кажется, подхватывающие время и пространство, подхватывающие эту нелепую театральную сцену-ситуацию. Она видит краем глаза, как он равнодушно собирает выпавшие листы, но смотрит не на него. Она смотрит прямо в широко распахнувшиеся, потемневшие до синевы глаза златокудрого мальчика, испуганные настолько, что становится почти жаль; через секунду кровь некрасиво - божественно красиво! - приливает к его щекам. Он открывает и закрывает рот, не произнося ни слова, а она следит, как смыкаются раковинные створки губ. Ей кажется, что, произнеся этими губами то «Как в книжках, блядь», он упустил запятую, и слово, звонко-грязное, сладко-грязное, было не вводным, а - эпитетом, обращенным к ней. Он назвал и позвал её, сказав это, - так и никак иначе. Он позвал - и она согласилась с этим, потому что нечего было противопоставить, и вышла из задверной тени на его свет, чтобы сказать: я слышала. Ты призвал - и я пришла, чтобы всё услышать самой. — Анастасия Николаевна, - Коля, не любящий Бога, выговаривает её имя так четко, словно это логопедическое упражнение, и подаёт поднятые файлы. Она берёт, не глядя, и голос её хрипит, когда она спрашивает: — Оля? - Спрашивает у Коли, не у него. Тот кивает серьезно и спокойно. У них на курсе всего одна Оля - слишком часто по правую руку от; Оля, от которой никогда не исходило пряного запаха опасности, а, впрочем, думала ли она об опасности (жреческая слепота - вместо жреческого провидчества); красавица-хищница с длинными ногтями в густо-золотом лаке; золотоволосая же. Такой могла бы быть Артемида-Охотница, если бы была более - хоть сколько-нибудь - порочной. Аполлон и Артемис, - ей хочется смеяться в голос, - брат и сестра в грешном союзе плоти. Вы нашли друг друга! — Вы нашли друг друга, - говорит она Мише, указав на что-то подбородком - быть может, на солнце за его спиной - и всё-таки смеётся. - Вы нашли друг друга! - продолжая заливаться, захлёбываться звонким серебряным смехом, она спускается вниз, минует его, хохоча до слёз, сворачивает, спускается дальше, и ещё, и ещё, пока не забивается в тёмный закуток у закрытых дверей столовой и, с силой прижав - объятием - к своему телу набитые бумагой файлы, не разражается плачем - безмолвным и глухим, сквозь плотно сжатые губы. Золотой Аполлон, - вдруг вспоминается ей, - надменный и себялюбивый бог. Золотой Аполлон, купающийся в своём свете, и его хищная Артемис. Никакой Федры. Никакого Ипполита. Она ошибалась.
***
— Он бы вас всё равно не любил, - кто-то с силой хватает её за руку; пальцы смыкаются мёртвой, металлической, нечеловеческой хваткой; если бы не это, она, даже не подняв головы, вырвала бы руку и прошла мимо; её сейчас слишком малое волновало. Но хватка так крепка и страшна, что она всё-таки останавливается и поднимает голову. Мальчик - о нет, у мальчиков таких глаз не бывает - в черном, смешном, глянцевитом и не по погоде тонком плаще (да он же в нём ходит круглый год, - неожиданно думается ей) - этот мальчик (не-маль-чик) стоит прямо напротив, преградив ей путь и сжимая руку выше локтя так, что, кажется, чувствуется агонизирующая пульсация пережимаемого кровотока. Ей хочется спросить «Почему?». Не почему не любил бы, а - почему так случилось. Но такое «Почему?» слишком граничило бы с «За что?», а унижаться она готова только перед своими богами, но пока никак не перед мальчиками с тургеневских горчащих страниц. — Он вас не любил, - настойчиво повторяет - а, может быть, говорит иное - Коля. Черные, непрозрачные глаза смотрят, как режут - полосуют лицо в кровавые ленты; она почти ощущает, как отходит отдираемая кожа; боли нет. - И не полюбил бы. — Разве? - апатично интересуется она. Ей уже не интересно. Дельфы разграблены. Бог умер. — Никогда, - уверенно отвечает он - и шагает ещё ближе, вплотную, так, что теперь она не видит вокруг серо-белого - солнце скрылось, о, это действительно так - двора. Коля продолжает сжимать её руку так сильно, что та уже ноет; будет синяк, - мысль ленивая и будто чужая, - целая россыпь. Пять пятен - меткой, похожей на большую звериную лапу. Цербер? Или?.. Не мальчик. И не человек. — Кто ты? - устало спрашивает она. Кажется, это ростки безумия, но он как будто понимает; по крайней мере, ей чудится, что искра понимания сверкает в его глазах, такая же глянцевая, как блики на странном черном плаще, и такая же непроницаемо-тёмная. Они говорят на одном языке. Теперь она уверена абсолютно, стопроцентно: он из того царства; из подземных Аидовых владений, он пришел из-за Стикса, и хотя старик Харон никого не перевозит с той стороны на эту, его он перевёз. Потому что он - посланник. От - к ней. Оттуда, - думает она, - приходят как раз за такими, как я. Изведавшими света, который сделал больно. Нездешние видения перетекают из него в неё через ткани живые и мёртвые; из глаз в глаза. Асфодели. Бескрайние поля асфоделей и сжатые в узкую линию скорбно-печальные губы Персефоны Праксидики, Вершащей Справедливость. О, она нашла бы, о чём, о какой справедливости с ней поговорить, с этой бледной тонкогубой женщиной на подземном престоле, непокорной - и покорённой. Перед ней гонец и глашатай; исцелитель и проводник; в его кармане - яд и спасение от её жреческого обета Сребролукому. Посланник из того мира. От него даже пахнет - тленом. Беспамятством и тленом. Новой, загробной - после гроба - нет, погребального костра! - жизнью. Она чувствует это потому, что он становится ещё ближе, почти прижимается к ней - или прижимает её к себе, а соцветия от его железных пальцев - синие с желтым, как ирисы - уже начинают цвести под её кожей, готовые выйти на поверхность. — Он - нет, а я бы - да. В его голосе - звенящее требование, но она не понимает, зачем ему что-то требовать, ведь он - посланник от тех, которые берут, не требуя, и она пойдёт сама. Она не понимает смысла его слов, не понимает, зачем он вообще что-то говорит, коротко мотает головой, словно отгоняя звуки слов прочь. Смысл их больше не имеет значения. Её юное божество, которое она так и не успела спрятать внутри своего ребра, камер сердца и чрева, будто выскальзывает из ослабевших рук и разбивается на глиняные сухие черепки. — Ты пришел за мной, - медленно говорит она. Его глаза, черные, как крылья Таната, расплываются перед её глазами - влага? или слишком близко? - в сплошное поглощающее пятно без единой точки света. И снова искра понимания будто прорывается сквозь эту тьму. Это не то, - осознает она, когда холодные узкие губы (с них - зерно гранатовое) прижимаются к её губам, - это не то понимание. Но большего она уже не ждёт. Её проводник пришел за ней, чтобы взять за руку, распустив на коже погребальный цветок, и отвести туда. Чтобы помочь переправиться через реку, потому что одной - страшно. Чтобы помочь глотнуть из Леты - и навсегда забыть золотоволосого, нежного, неловкого мальчика, солнечного Феба; забыть солнце. Эти боги - милосердны.
И только потом, после, когда её пальцы проскальзывают по гладкой ткани (ткани? камню) его плаща, она понимает: нет. Милосердия не будет. Она не забудет. И не потому лишь, что Златокудрый бог мстителен; её мальчик был не такой. Потому, что: Федра, - и в этом она уверена, - не забыла даже там. По ту сторону реки.
Текст, окончание четвертой главы. Ориджинал без названия, основа - вселенная текста Ariane, вывернутая мною настолько, что ни на камня на камне; преслэш с перспективой.
Странно вымученно, через силу дописанная четвертая глава; гештальт закрыт. Ночь на Ивана Купалу по-эстадски, Доусон со своими неснимаемыми панцирями и ди Форла, у которого чем дальше в жимолость, тем радикальнее методы и страннее логика. Но тут - как в ОЭ: Алве можно всё, потому что это - Алва. По аналогии.
Ночь была жаркой. Тогда, пару часов назад, идя бок о бок с женщиной, виденной в первый и последний раз в жизни, он не думал о тёплом, коконом окутывающем, ночном воздухе; ему казалось, что жар исходит от неё, от кожи, покрытой черным кружевом мантильи и оттого похожей на угли. Оказалось, он недооценил эстадские августовские ночи, пахнущие землистой свежестью астр и густой жасминной сладостью, дымом и нагретым за день камнем. Пылью и миром. Доусон дернул и без того незашнурованный ворот рубашки, ди Форла обернулся. — А я не знаю, зачем вы утеплились. Северяне, что с вас взять, - усмехнулся он. - Никто бы не украл ваш драгоценный колет, впрочем, мне приятно, что вы так дорожите моим подарком. Потерпите, полковник, скоро вы его скинете. — С какой стати, - буркнул Эндрю. Спина самого лотта была обтянута только тонким белым батистом. Тот в ответ коротко хохотнул, но ответить не удосужился. Они миновали пару улиц, тускло освещенных и наполненных каким-то глухим шумом, словно за стенами домов роптало море, ди Форла протащил его тёмными дворами, где он трижды спотыкался обо что-то, что, возможно, вполне могло быть живым существом, а потом из полумрака извилистых улиц и тьмы подворотен они неожиданно выпали прямо на привратную площадь, ярко освещенную полукругом факелов. Доусон тут же прикинул, что это не те ворота, через которые корпус входил в город; сейчас они, скорее всего, находилось в противоположном его конце. Ворота, ниже и уже тех, главных, были гостеприимно распахнуты, несмотря на позднюю ночь, и через них то и дело сновали люди: компания юношей, очевидно хмельных, под руки втаскивала в город своего товарища, хохоча и трепля того по курчавой макушке; немолодая семейная пара чинно возвращалась рука об руку (однако ничего чинного не было в раскрасневшихся щеках женщины и надетой наизнанку рубахе её супруга - супруга ли?); влюбленная - быть может - пара упоенно целовалась в пяти шагах от ворот, прямо у городской стены. Двое стражников, прислонив к распахнутым створкам пики, с беззлобной насмешкой подначивали друзей перебравшего юнца, пока те пытались не промахнуться его головой мимо ведра с водой у края колодца посреди площади. Что здесь, Мерлина ради, творилось? — Дель-Вино празднуют за городом, у реки. День принадлежал святой и церквям, ночь принадлежит духам вне городских стен. Идёмте, я проведу вам запоминающуюся экскурсию, полковник, - ди Форла, насладившись зрелищем его тихого изумления, снова фамильярно подхватил Доусона под руку - тот в очередной раз решил не вырываться и двинулся к воротам. — Что же вы так, Стефано? - вдруг весело осведомился эстадец, останавливаясь у колодца и, видно, не удержался, также потрепав того многострадального юнца по макушке, словно от этого ему должно было стать легче. Обращался он, однако, не к нему, а к одному из поддерживающих того под руку товарищей. — Не уследил, мой генерал! - с сожалением, никак не сочетающимся с широкой улыбкой, отозвался парень, оказавшийся при ближайшем рассмотрении генеральским адъютантом. Мундира на нём не было, как, впрочем, и никакой одежды, кроме бриджей; не было даже обуви, на тёплом камне он стоял босиком. Ди Форла весело бросил ему ещё пару слов - Эндрю не разобрал - и двинулся дальше. Стражники у ворот отсалютовали им деревянными кружками в полпинты - однако он заметил, что жидкость в кружках прозрачная, как слеза. Будь иначе, его презрение к воинской дисциплине этих мест стало бы безгранично - несмотря ни на какие празднества. — Да, - согласился с неозвученной догадкой ди Форла, откидывая голову и жмуря глаза. Они только вышли за ворота. Этим жестом он вдруг странно напомнил ему Витторию - взглядом закрытых глаз в небо и вдохом полной грудью. - Это вода. Но в такую ночь даже вода пьянит не хуже вина. Нам туда, - вдруг быстро бросил он, широко усмехнувшись и подобравшись, словно перед прыжком. «Туда» было ответвляющейся от дороги утоптанной, широкой тропой. Дорога шла прямо, тропа резко забирала вправо и была мало похожа на тропу - скорее на коридор, украшенный для торжественного шествия. По крайней мере, треножники, расставленные вдоль и освещавшие путь, определённо наталкивали на сравнение. Тропа была более чем оживлённой: они то и дело уступали кому-то дорогу - или кто-то уступал им. Поток шел в обе стороны, в город и из города. Шли мужчины, женщины, юные и в возрасте, почти дети и почти старики, одетые богато и не слишком, с нарочитой простотой, отдававшей роскошью, или трогательной нарядностью, указывавшей на бедность; хмельные и не слишком, по одному, двое или трое. В темноте, плотно обтекавшей тропу сразу за стеной света, раздавались томные вздохи, тихий шепот и переливчатый девичий смех. Чествованием святой здесь, бесспорно, и не пахло. Пахло - дымом. Тропа, для которой очевидно была расчищена полоса редкого леса, вдруг увела в заросли жимолости, а потом так же неожиданно, как проулки - к площади, вывела на приречную равнину. Кажется, здесь, на пологом участке земли вдоль узкой руки, собрался не просто весь город - все окрестности. Костры, то в четверть, то в половину человеческого роста, то чуть ли не в полный, были разожжены будто бы хаотично, но во всём этом угадывался какой-то порядок, во всей этой праздничной, сумасшедшей, открывшейся его глазам суете, в этом многолюдье. Гитарный перебор плыл по дрожащему воздуху, слышась то с одной стороны, то с другой, сливаясь в один нескончаемый шум, в который где-то вплеталась песня, где-то - чей-то одиночный или подхваченный вскрик. Пахло поджариваемым на огне мясом, винной терпкой кислинкой - словно вино, а не вода, текло в реке - костром и ночью с её жимолостно-жасминным ароматом. Ди Форла коротко рассмеялся, довольно хлопнув в ладоши, и повернулся к Доусону. На лице его цвела совершенно шальная, широкая улыбка. Он прищурился, поглядывая на Эндрю чуть ли не оценивающе. — Всё ещё сожалеете о старине Леонтесе и здоровом сне? — Пока - да, - настороженно отозвался тот. — Муж, преисполненный печалей и горечи, - с откровенно трагическими нотами в голосе вздохнул эстадец, а потом молниеносно развернулся всем телом, словно в танцевальном пируэте. Вдруг оказалось, что они стоят очень близко, лицом к лицу. Ди Форла поднял руки, Эндрю, не отдавая себе отчёта, рефлекторно перехватил чужие запястья. Угольные брови лотта дернулись вверх, на губах дрогнула улыбка. Доусон не отводил глаз от чужого лица. Пальцы, пожалуй, стоило бы разжать, эстадец явно не намеревался незаметно придушить его посреди толпы народа и сбросить тело в реку на глазах у всего города. Проклятая самозащита, которую невозможно контролировать - и не будь которой он давно лежал бы в одном из бесчисленных курганов. — Мне нравится, как вы реагируете, - очень вкрадчиво произнёс ди Форла. Доусон разжал хватку. - Слушайте, полковник, в вас переизбыток какой-то нездоровой силы, - и, воспользовавшись тем, что Эндрю пытался придумать ответ, обеими руками дернул с его плеч распахнутый колет. Натянувшаяся за спиной ткань обездвижила; Эндрю подался вперёд. — Какого... — Творца, Мерлина, Дракона, Тварьего бога, - закивав, перечислил лотт. - Снимите это, наконец, никто не украдёт. И пообещайте мне одну вещь, - тут ди Форла вдруг - воистину, лишенный всех инстинктов самосохранения - подался ещё ближе и шепнул ему на ухо: - повеселитесь, дьявол вас побери. — Не умею веселиться, когда мне невесело, - отчеканил Эндрю, прикрыв глаза. Чеканил он так же - в чужое ухо. Комедиа дель арте, вспомненная недавно Витторией Альяци, продолжалась. Эстадец рассмеялся. — В этом и смысл, - и, отступив на шаг, встал по стойке смирно, вытянув руки по швам. Преклонил голову, продолжая белозубо усмехнуться, а потом быстро развернулся и, не сделав и пяти шагов, вдруг исчез в толпе; смешался с пёстрым многолюдьем, расцвеченным рыжими от огня рубахами, алыми всполохами женских праздничных юбок, бархатной чернотой, золотыми лентами в волосах. У Эндрю кружилась голова. Он немедленно вспомнил сказанное Виттории «За то, что он существует», и до боли сжал зубы. Сейчас это было истинно, как никогда, и как никогда лживо: ненавидеть эстадца, выматывающего ему душу, хотелось - и было невозможно; есть за что - и не за что. Доусон со злостью сдернул спеленавший локти колет и бросил его куда-то в кусты. Что ж, - с нездоровым задором подумал он, - я повеселюсь. Твари и Святые, ди Форла! Повеселюсь. И он бы обязательно продолжил эту пламенную речь, если бы кто-то не врезался в него со спины. Кем-то оказался лейтенант Куальто, подтолкнутый двумя своими товарищами - четвертого, многострадального, с ними уже не было. — Надеюсь, ваш друг жив? - бездумно поинтересовался Эндрю, пока адъютант его светлости связывал в единую реплику слова для извинения. Вопрос избавил его от этой необходимости. — А, - отмахнулся Стефано, разулыбавшись. - Хорхе слегка переоценил свои силы, но жить будет, - за его спиной раздался дружный смех. - А как вы? - вдруг участливо поинтересовался юноша. — Я? - Эндрю выгнул бровь. — Вы ведь собираетесь праздновать? - уточнил знаток геральдики. С блестящей от пота кожей, голый по пояс, взлохмаченный и терпко попахивающий креплёной Кровью земли, он сейчас меньше всего походил на блестящего порученца, покачивающегося в седле по правую от генерала руку. Зато что-то эстадское - по-настоящему эстадское, - вдруг подумалось Доусону, - било из него, как ключ из-под земли. — Сказать вам правду, лейтенант, - Эндрю прищурился, не сразу уловив, что почти копирует прищур ди Форлы, - я понятия не имею, что здесь делаю. — О, - мгновенно оживился тот, - это легко исправить! Я знаю, с чего вам надо начать. - Он обернулся через плечо и, подняв руку, щелкнул пальцами. - Педро! Педро, съешь тебя Дракон! Тащи сюда! Неведомый Педро, будто бы прятавшийся всё это время в кустах, явился из тени подобно самому духу виноградных холмов. В руке он нёс три пустые деревянные кружки, через плечо у него был перекинуты висящие на кожаном ремне винные мехи. — Домашнее, - сообщил Куальто Доусону, помогая товарищу стащить с плеча драгоценный сосуд и вынуть крепко вбитую пробку. - Вам, как гостю, первому, - он любезно протянул первую из наполненных наполовину кружек. Две другие достались ему самому и молчаливому молодому человеку с неровной моряцкой татуировкой-спиралью выше запястья. Педро, хранитель живительной Крови, собирался пить прямо из горла. - Сегодня всё можно, - вдруг как-то извинительно произнёс он, обращаясь к Эндрю, - и званий нет тоже. Если вас не оскорбляет... — Мерлин с вами, Куальто. Это вас должно оскорблять моё положение, а не меня - ваше звание. Это честь. И пейте уже. Стефано, мгновенно переменившись, что, видимо, было общей чертой всех эстадцев, хохотнул. Деревянные кружки и горловина меха глухо ударились друг от друга. Багряное плеснуло лейтенанту на руку, тот поднёс её к губам и длинно слизнул стекающие капли. — За кровь холмов! — За кровь холмов, - согласился Эндрю - и поднёс кружку к губам. В эту минуту он решил стойко считать всё происходящее сном. По крайней мере, этим утром в любом случае наступит иная, воозаратно-прежняя реальность, в которой Куальто вновь станет тем, кем должен - адъютантом при особе генерала армии и его почетным конвоем. — А теперь идёмте! - глаза мальчишки - сейчас он больше, чем когда-либо, казался именно мальчишкой - блеснули в полумраке огненной искрой. - Начинается самое интересное. Эндрю хотел было вспомнить, сколько раз за последние сутки ему говорили это многообещающее «Идёмте», но решил отложить подсчёты. И даже простил Стефано крепкую хватку пальцев выше своего локтя. Эстадцы, судя по всему, своих спутников умели исключительно волочь волоком. На этот раз, - отметил он, - вниз, к реке и самым ярким кострам. Вернее же - целенаправленно к одному костру, окруженному живой людской цепью. Языки пламени взмывали чуть ли не на высоту роста среднего мужчины. Костёр, как ни один другой, что он успел отметить, был обложен камнями и увядающими от жара, подпалёнными цветами. Несколько молодых людей, все, как один, обнаженные по пояс и босоногие, разминались в освободившемся круге, словно перед тренировкой в фехтовальном зале, перекидываясь резкими, но не обидными шутками. Что-то про ловкость и лучших девушек. Им - по крайней мере, Куальто и ему - каким-то чудом удалось протолкнуться в первый ряд. — Гран-Сальто, - пояснил над его плечом Стефано. - Этим ритуалом отдаётся дань почтения Земле и её сокам. Аллюзия к плодородию и всё такое. — Что они станут делать? - кивнул Эндрю на юношей. Жар от огромного костра накатывал горячими, не вдохнуть, волнами, лицо пылало даже на таком расстоянии. — Нужно прыгнуть через огонь, - просто пояснил тот - и Доусон обернулся. Прыгнуть через это было невозможно физически, однако лейтенант говорил так, словно ничего естественнее не могло и быть. Заметив чужое недоумение, тот пояснил: - в этом вся суть. Не ожечься, не отпрянуть и не уйти в последний момент в сторону почти и нельзя, потому пламя разжигают таким высоким. Но тот, кто сумеет сделать это, победит. Ему будут благоволить все плододарящие духи. — И какова награда? Вместо ответа Стефано, радостно усмехнувшись, подбородком указал перед собою. Напротив них, скрываемые огнём, по ту сторону костра стояли отдельной группой женщины, выдвинув на шаг впереди себя девушку - кажется, совсем юную. Алая юбка, стянутая на осиной талии, высокая девичья грудь под тонкой белой блузой, венок на распущенных волосах. — Вы хотите сказать... — Не подумайте, - замотал головой его спутник. - Ничего такого. Девушку выбирают из тех, что идут на это по своей воле. Считается почетным стать женщиной на Дель-Вино, отдавшись победителю Гран-Сальто. Никто потом не посмеет сказать ей ни слова упрёка, она ведь будет под покровительством духов. Из таких потом выходят лучшие жены и матери. И это аласцев здесь называли дикарями. — Вы в это верите? — В духов? Обычно - нет, - он пожал плечами. А потом улыбнулся: - сегодня - разумеется. — Если прыгнуть сможет не один? — Решать будет жребий, - Стефано пожал плечами снова. - Если же не сможет никто, значит, этой ночью духи не соизволили никого благословить. — Вы не станете пробовать? — Нет, - заулыбался тот. - Мне... сегодня без надобности, правду говоря. Эндрю вспомнил молоденькую цветочницу, саму похожую на розовый бутон, ту, к которой генерал отсылал смутившегося порученца, и согласился с лейтенантом. Свою награду он сегодня уже получил. Кто-то коснулся его плеча, прося сдвинуться в сторону. Доусон обернулся: сквозь окружившую костёр толпу угрём проскользнул молчаливый друг Стефано - тот, с синей меткой-спиралью. Он осторожно, но настойчиво оттеснил Эндрю плечом и вышел в круг. — Кто бы мог подумать, - бормотнул лейтенант. - Хуанито. А дальше началось то, что Доусону упорно хотелось сравнить с языческими ритуалами древности, хотя он и не был сведущ в истории верований Араны. Женщина, рослая и полнотелая, вышла вперёд, гортанно что-то крикнула - это больше было похоже на призыв, чем на осмысленное восклицание - и плеснула в костёр из деревянного кубка. Багряная, отливающая фиолетовым лента с шипением, поколебав пламя, влилась в огонь. Начало было положено. Первый из юношей разбежался - толпа разомкнулась, давая ему место, так, как масло расходилось под ножом - прыгнул - и упал по ту сторону костра, шипя сквозь зубы. Кажется, ноги его были обожжены. Эндрю отметил про себя, что не стал бы даже пробовать - ни в свои восемнадцать, ни тем паче сейчас. Несчастному помогли встать и увели. — Ерунда, - шепотом прокомментировал Стефано. Второму прыжок почти удался, но всё-таки - лишь почти. Третий, резко затормозив на пятках в шаге от костра, и вовсе махнул рукой и скрылся в толпе, провожаемый улюлюканьем и насмешливыми комментариями. Четвертый резко ушел вправо от пламени. Пятым и последним должен был стать мрачноватый Хуанито, высокий и тонкий, как древко копья, поджарый, словно весь - жила. Он уже повёл плечами, не сводя пристального чёрного взгляда с огненных всполохов, и наклонился вперед, готовясь сорваться с места, когда случилось это. По толпе вдруг пробежал короткий гулкий рокот - сплошной выдох, слившийся со сплошным же «О...», и людей словно отбросило в разные стороны. Если он думал, что людская масса, подобно мягкому маслу, расходилась для первого несчастливца, то он ошибался. Разошлась она теперь, поколебавшись, как колеблется под ветром камыш. Откуда-то из самый сердцевины, из самого человеческого средоточия, со стороны, противоположной той, где начинали свой бег все участники, сверкнула бронзовая молния. Живому человеку, - это Эндрю отметил сразу, - подобное было не под силу. Некто оттолкнулся от земли в двух шагах от костра, подбросив вверх гибкое тело, будто вздернутое кем-то к бархатному небу, и, обернувшись вкруг себя, обхватив руками колени, перемахнул через пламя. Толпа ахнула - и выстонала что-то неразличимое. Это был не просто прыжок. Это было действительно сальто. Незнакомец приземлился по ту сторону мягко, словно кошка, чуть коснувшись для опоры земли кончиками пальцев. И выпрямилась во весь рост, как распрямляется пружина. Спиной к Доусону. Ещё не веря в увиденное как таковое, не заглянув быстроногому ловкачу в лицо, Эндрю уже знал, кто перед ним, потому что вряд ли сам Дьявол покровительствовал в этом городе сразу многим; совершить же подобное без его подмоги вряд ли было возможно. Не было ни одной детали, по которой можно было бы узнать смельчака - треугольник спины с блестящими каплями пота между сведённых лопаток, короткие кожаные штаны, черные волосы, перехваченные шнурком. Ничего, что выдавало бы. Но выдавало - всё. И тогда он, этот, развернулся на мысках - знакомым, танцевальным движением, словно на паркете. Приложив руку к усмешливо улыбнувшись, толпе поклонился Себастьян ди Форла, генерал армии Эстадо. Толпе - и лично Доусону, встретившись с ним черными, кипящими весельем глазами, в которых радужка сливалась со зрачком. Эндрю сглотнул, не сразу почувствовав, что Куальто сжимает его плечо так сильно, будто силится переломить какую-нибудь кость. Он ждал многоголосого взрыва - восхищения или чего-то ещё (восхищения - преимущественно), но толпа блаженно молчала, и он понимал её. Здесь нечего было сказать - и невозможно было даже выдохнуть. Ди Форла громко хмыкнул. Развернулся вправо. Снова поклонился - на этот раз застывшему в отдалении Хуану, так и не распрямившему спины - и отошел на шаг в сторону, рукой любезно указуя тому на пламя. Насмешки в его лице не было. — Я бы не смог - после, - хрипло, с паузами между словами, произнёс над плечом Доусона Стефано. Эндрю молча кивнул. Он смотрел на ди Форлу, приглашающего последнего из пятерых изначальных соперников совершить прыжок. Хуан был неподвижен ещё секунды три - а потом сорвался с места. И прыгнул. Он не был похож ни на отлитую из бронзы молнию, ни на ветер, порывом прошедшийся над землёй. Он скользнул вперёд, теряя контуры собственно тела, так быстро, что было не уловить глазом, и рванул вверх, поравнявшись с неподвижным генералом. Никакого сальто. И приземление далеко не столь мягкое. Но он взметнулся ввысь, не ожегшись и не рванув в сторону, это было достаточно. Победителей стало двое. Какая-то женщина за спиной Эндрю, чуть поодаль, всхлипнула - видимо, виду особой впечатлительности. — Что теперь? - Доусон не сразу отдал себе отчет в том, что голос его сел. — Они должны тянуть жребий, - выдохнул Стефано. Хуан выпрямился в полный рост и повернулся сразу к сопернику. Ди Форла вдруг рассмеялся, весело и чисто, подошел к нему и, крепко сжав его ладонь в своей, одобрительно ударил по плечу. Он что-то негромко сказал ему - так, что вряд ли расслышали даже рядом стоящие. Тот ответил - коротко и столь же неслышно. Тогда ди Форла выпустил его руку и, не переставая улыбаться, сделал шаг к девушке, застывшей среди товарок. Даже отсюда Доусону было видно, как напряжены её плечи и испуган олений взгляд. Генерал подошел к девушке. Улыбнулся ей. Обхватил ладонями лицо - и запечатлел долгий поцелуй на её взмокшем лбу. Девушка качнулась, закрыв глаза и шумно выдохнув. Ди Форла осторожно отступил на шаг, придержав её за плечи, пока девушку не подхватили под руки, и, наклонившись, галантно поцеловал её безжизненную руку. — Ваш победитель! - вдруг, развернувшись, крикнул он, показывая на Хуана. Тот стоял, не двигаясь. Кто-то в толпе вскрикнул - и вскоре крик был подхвачен всеми. Они чествовали победителя. — Он уступил! - в голосе Куальто билось неподдельное восхищение. - Он уступил её ему! - и лейтенант коротко и хрипло, восторженно рассмеялся. - Мой генерал! Эндрю повернул голову. Ди Форла шел к ним вдоль живой линии, и люди отступали на шаг. — И вы тоже были моим зрителем, Стефано? - добродушно поинтересовался он. — Мой генерал! Почему? Лотт, обернувшись через плечо, пронаблюдал за тем, как девушка, уступленная им второму победителю, одевает тому свой венок. Хуан, склонивший голову, казался очень серьезным и молчание его ощущалось почти как благоговейное. — Духи благословили его, - беспечно пожал плечами генерал. - Предположим. Полковник, - ди Форла посмотрел на него, сменив тон так резко, что Эндрю чуть было не вздрогнул, - как вам ночь Дель-Вино? — Красочно. — Я знал, что вам понравится. Стефано, идите поздравьте вашего друга, через пару минут ему будет не до того, - усмехнулся он. Куальто быстро кивнул и, протиснувшись мимо Доусона, резвой трусцой побежал на ту сторону. - А мы с вами выпьем. Идёмте, достанем вина. И, опустив ладонь Эндрю на плечо - тот не сразу заметил это панибратство - увлёк его сквозь толпу. — Чьё вы всё-таки отродье, ди Форла? - осведомился тирадорец, едва они оказались на клочке свободного пространства и можно было вдохнуть свежий, не обжигающий лёгкие воздух. Хотелось, чтобы вопрос прозвучал с усталым укором, однако не вышло. Внезапно дернулся угол губ - в подобии улыбки. Нервной, - подумал Эндрю. — Дьяволово, - тут же откликнулся эстадец. - Дьяволово и есть. Цитирую вас, полковник. — Зачем было нужно это представление? - спросил он, пока лотт, наклонившись, принюхивался к раскрытым винным мехам. — Сойдёт, - тот подцепил пальцами две оставленные кем-то здесь - быть может, тем самым Педро-виночерпием - кружки. - Зачем что? Ах, вы про это, - он кивнул на людские спины позади себя. - Почему бы и нет. Это весело. — Но девушку вы ему уступили. — К их обоюдной радости. Вы заметили: она, кажется, меня испугалась. Ужасно, - он рассмеялся, протягивая Доусону наполненную до краёв кружку. - Впрочем, я не воспользовался бы даром в любом случае. Хуан, видите ли, кажется, влюблён в девочку, а Ius primae noctis*, как говаривали древние, не в моих правилах даже на Дель-Вино. — И всё-таки прыгнули. — Захотелось, - лотт улыбнулся. Эндрю нечего было противопоставить этому объяснению. - Однажды, - после короткой паузы заговорил ди Форла, поворачиваясь к реке и щурясь, - я уже выигрывал Гран-Сальто. Это была прекрасная ночь. Но каждому своя награда, - он пожал плечами. - К тому же, иногда это утомляет - быть тем, кто всегда выигрывает, - и, не дожидаясь ответа, продолжил: - итак, вас никак не удаётся расшевелить? — Отчего же, - Эндрю усмехнулся, поднеся к губам кружку, - вам удалось. Это было впечатляюще. Признайтесь, ди Форла, вы наслаждаетесь своим умением производить неизгладимое впечатление. — А я произвёл на вас впечатление? Неизгладимое? — На всех окружающих, - дернул плечом Доусон. Тот ухмыльнулся. Эндрю пожалел о том, что в очередной раз решил вступить с лоттом в диалог, но деваться было неуда. — Долгая ночь, - вдруг протянул эстадец, заведя руки за голову и гибко потянувшись всем телом. Доусон только сейчас в полной мере сообразил, что на том не было ничего кроме коротких кожаных штанов - такие носили пастухи и землепашцы; где их раздобыл генерал армии и наследник маркизата, было решительно неизвестно. Тирадорец профессиональным взглядом военного, привыкшего оценивать форму противника, скользнул взглядом по дуге чужого тела. Ни капли жира, сплошная жильная лоза в лентах перекатывающихся под смуглой кожей мускулов. Широкие плечи, узкая талия эстадского танцовщика с быками. Врожденное изящество, наполненное силой туго, под завязку, как мехи - вином. Скрытая сила, и он знал это, как никто, была самой опасной из тех. Волкодав, - вновь подумалось ему, - неприрученный охотник. — Любуетесь? Эндрю мгновенно тряхнул головой и поднёс к губам кружку так быстро, что выплеснул вино на землю. Багровое на зелёном. Будто кровь. Ещё немного - и глоток попал бы в дыхательное горло. Ди Форла расхохотался, откинув голову, громко и беззлобно. — Полковник! Полковник, вы, повторюсь, незаменимый спутник. — Нравится выводить меня из себя? - откашлявшись, осведомился тот. — Очень, - искренне подтвердил эстадец. - И я собираюсь ещё больше преуспеть на этом пути. — Я в вас не сомневаюсь. — Это приятно, Дракон побери. Допивайте - и выберем костёр. — Для чего? - на этот раз Доусон даже не донёс кружку до губ, хотя вино и шло удивительно хорошо, будто виноградный сок, не тронутый брожением. Сладко-терпкое, из самой сердцевины. И, кажется, вовсе не кружащее голову. Он тут же подумал, что это опасное ощущение, всегда обманчивое и чреватое тем же, с чем уже столкнулся незадачливый приятель Куальто, которого, как котёнка, из добрых чувств чуть не утопили в ведре с колодезной водой. Нужно было быть осторожнее. Когда-то в ставке восточного фронта не было никого, кто мог бы его перепить - кроме Мэррона, мир его душе - но сейчас он не в ставке. А эти лотты положительно вспаивают детей молодым вином, а не материнским молоком. — Теперь вам кажется, что мы тут все затаившиеся язычники и вскорости начнём приносить невинных дев в жертву? Ваш испуг невежлив, - укорил его эстадец. - Я хочу, - продолжил он, - чтобы вы прыгнули. — Чтобы я - что? - тихо поинтересовался Доусон, медленно опуская кружку на землю. Ему подумалось, уж нет ли у лотта жара. — Прыгнули, - пояснил тот, как поясняют неразумному ребёнку, - через костёр. Не такой высоты, не бойтесь, - он усмехнулся. - И не за приз. Хуан, уведя с собой красавицу, открыл дорогу благословению духов. Оно будет с каждым, кто этой ночью минует огонь. Прыгают на удачу, влюблённые - на любовь, товарищи - на дружбу, девушки - прося женихов, юноши - невест. Кто хочет - и просит что хочет. Эндрю, прикрыв глаза, на секунду представил здесь Витторию, рука об руку с собою. С ней он мог бы попробовать. Но Виттория отчего-то не представлялась здесь четко и ясно, будто сокрытая дымкой. Она упорно представала перед ним другой - обнаженной, заставлявшей смотреть себе в глаза, с решительно поджатыми губами, с её словами о какой-то - какой? почему не вспомнить? - тени, что следует за ним. Доусон тряхнул головой, что, кажется, входило в привычку. — Ну, знаете ли, ди Форла. — Бросьте! Не обижайте духов, ибо они обидчивы. - И поделился сокровенным: - Я сегодня очень суеверен. — Попросить невесту? - вдруг усмехнулся Эндрю. Кажется, его кристальная трезвость и вправду была обманчива. А, возможно, он просто устал от всего этого абсурда, и был согласен капитулировать. На пару часов, не больше. — Одна у вас уже есть, - расхохотался эстадец. - Ну уж нет! Попросите о чём-нибудь более нужном. — О терпении? С вами без него не обойтись. — Я принимаю это как похвалу, - лотт отвесил ему поклон. - Пока вы разглагольствовали, я выбрал за вас. Нам туда. Там разливают отличное вино, - и, обойдя его и кивком позвав за собой, пошел вдоль реки. Может быть, это многолюдное веселье было заразительно, может быть, ему действительно хотелось сдаться, а, может быть, вдруг подумалось, что он действительно умудрился забыть о Джорджиане на несколько этих часов (вина кольнула больно и коротко). Было не так важно. Он снова сдался - и снова силой, как восемь долгих дней назад посреди площади Тур-де-ла-Эга. Восемь дней, так чудовищно похожих на восемь месяцев; более насыщенных, чем последние восемь лет. Только на этот раз ему почти хотелось сдаться - и хотя бы на час почувствовать себя прежним. Потом они все снова вспомнят, кем приходятся друг другу, враги личные и не очень. Мысль удивительно гармонично вплеталась в несмолкающий струнный перебор эстадских гитар, зазывный и горячащий, гуляющий в крови, подобно хмелю. Эндрю догнал эстадца, когда тот уже почти скрылся в людское толчее, чудом избежав двух хороводов, утягивающих в свой водоворот всех проходящих мимо. — Вы сказали: прыгают для чего-то. Чего будете просить вы? — Не знаю, - беспечно откликнулся ди Форла, - придумаю в процессе. Вы в любом случае первый. — Издеваетесь? - уточнил Доусон. Профиль лотта был невозмутим. — Уступаю вам как гостю. Любезность и ей подобное. Через костёр, облюбованный ребячествующим генералом, как раз перемахнула влюблённая пара. Рук они не разжали и были этим безгранично счастливы, тут же исчезнув где-то в темноте вне освещённого круга. Вслед за ними прыгал рослый мужчина с предельно невесёлым лицом. — Как вы, - поделился наблюдением эстадец. Захотелось ткнуть его лицом в угли. А потом пришла мысль: если у него такое же выражение лица - вечер, ночь и все последние дни - то не удивительно. Ничего не удивительно. Над пламенем порхнул юноша, почти мальчишка. Довольно удачно. — Так, значит? - в Доусоне поднималась какая-то шальная волна. - Хорошо. Смотрите. - Он зачем-то дернул шнуровку рубашки, и без того свободную, словно она мешала вдохнуть; мотнул головой, отступил на шаг - Мерлин и все его ученики, он бы никогда не решился на это трезвым - и оттолкнулся от земли как раз тогда, когда наступило затишье. Чужие лица мелькнули, смазавшись в рыже-черную пятнистую ленту, и за шаг до костра - невысокого, не выше середины бедра - он с силой оттолкнулся ногами от земли. Сердце ёкнуло и единственный его удар отозвался во всех конечностях. По левую руку вдруг стало темнее и жарче, пальцы сжало болью - и какая-то сила по инерции толкнула его ещё дальше, увлекая за собой. Секунда, такая долгая и такая короткая, окончилась по ту сторону огня. Себастьян ди Форла выпустил его руку. Эндрю коротко, но смачно, сладко и зло ругнулся на тирадорском. Этадец широко улыбнулся. То «темнее и жарче». Та сила, за руку потянувшая дальше. Это не было ни неожиданно напомнившем о себе ранением, ни помутнением рассудка. Лотт, одномоментно - почему он не заметил? - сорвавшись с места следом за ним, взмыл в воздух бок о бок, чтобы уже над костром, оторвавшись от земли, успеть перехватить его руку - и опуститься на вытоптанную траву вдвоём. — Какого. Дьявола. Ди Форла смотрел ему в глаза - совершенно спокойный в отличие от тяжело дышащего Доусона, в голове у которого не желала связываться в узел ни одна мысль. — Не удержался, - покаянно развёл руками тот. — Ещё одна ваша привычка наравне с карабканьем по винограду? Из ниоткуда сигать в костры? — Вы не представляете, сколько у меня ещё затейливых привычек. — Огородите меня от них. — Не становитесь ещё скучнее, чем вы есть. Ваша кровь только побежала по жилам, - пожал плечами эстадец. - Любопытно, если я налью вам ещё, вы хотя бы улыбнётесь? Хоть на четвертой кружке? Вы умеете, Доусон, я знаю достоверно. — Ди Форла. Угрожающую интонацию тот распознал хорошо. Лицо его будто поплыло у Эндрю перед глазами, в очередной раз мгновенно меняясь - и ничего не оставляя по себе такого, что напоминало бы о веселье секундной давности. Остро, как бритва, наточенные черты, одна к одной, от узкого породистого носа до сжавшихся в линию губ, от морионового прищура до скул, о которые вдруг стало можно порезаться. Он опустил ладонь Доусону на плечо, подавшись ближе, и негромко сказал, копируя предостерегающую интонацию, по сравнению которой угроза в голосе тирадорца меркла, не вспыхнув: — Не изображайте страстотерпца. Право слово, я не верю, что вы так уж сильно меня ненавидите. - И, отступив на шаг, переменился снова, той неуловимой переменой, которую никак нельзя было уследить и к которой никак нельзя было привыкнуть. - Вы прыгнули, я прыгнул, всё это похвально, вы чудесно грациозны, знаете? Выпейте ещё. Я уже заметил, что вино очищает вам голову. И если вы сейчас опять спросите своё коронное «Зачем?», - он улыбнулся - узко, недоговаривая; договаривать было ненужно. — То вы опять ответите «Захотелось», - кивнул Эндрю. — Мы наконец-то достигли взаимопонимания хоть в чем-то. И ещё, полковник, - ди Форла, уже развернувшись, по своей привычке обратился к нему, оборотившись через плечо. - Я никогда не извиняюсь. Ни за что. — Приму к сведению, - отозвался в пространство Доусон. Прикрыл глаза. И вспомнил: «Прыгают на удачу... товарищи - на дружбу». Но они с лоттским дьяволом товарищами были в самую, самую последнюю очередь. Проклятый эстадец с его проклятыми помутненными рассудка - и одному Творцу известными мотивами. На этот раз Эндрю за ним не пошел. С него хватило представления при Гран-Сальто, бесед за кружкой вина и пальцев, в зыбком надкостровом мареве сжавших его руку. Всего этого было по горло; ему почему-то стало невыносимо жарко, во рту пересохло, хотелось покоя и бездумья. Он слишком устал думать. Над рекой, - отметил он, - вдалеке, над тем берегом, начинала голубеть полоска неба. Близилось утро, он хотел успеть проститься с Витторией. Эстадский провидец, любитель ярких представлений, не солгал - он успеет попрощаться ещё до наступления утра. И, хорошо помня дорогу, по меньшей мере, до привратной площади, чуть хуже - до дома Альяци, он двинулся назад. Уже у самых зарослей жимолости, стеной отделяющих тропу от приречного простора, он зачем-то обернулся. Может быть, проститься и с этой ночью тоже - не самой, как удивительно, дурной в его жизни. Если бы не Вальедец, может быть. Быть может. Вспомни тварь древнюю - она и явится, - пришла на ум Доусону старинная присказка. Чуть поодаль, у постепенно затухающего костра, в стороне от общего веселья, стоял ди Форла. Эндрю он не заметил, увлеченный разговорлм со своими собеседниками, кроме которых рядом не было ни души. Хуан - и девушка, благословленная духами стать его наградой на Гран-Сальто. Девушка, комкая в горсти ткань алой юбки - она была затянута на её талии уже не так свободно и, кажется, неровно; впрочем отсюда видно плохо - жалась к плечу моряка, прильнув к нему всем телом, но смотрела на ди Форлу. Тот обратился к ней, спокойный и странно-серьезный. Она, помедлив, кивнула. Закрыла глаза. Затем как тогда, когда эстадец целовал ей руку, качнулась всем телом, кивнув снова. И улыбнулась, вытянув шею и произнеся что-то короткое, слово, не больше. Вальедец тихо рассмеялся, обратился к её спутнику, бросил что-то ему, весело прищурившись, и, получив ответ, рассмеялся в голос с лёгкой хрипотцой. А потом вдруг поднял руку, опустил её Хуану на шею и, дернув на себя, вжался губами в его рот. Доусон сделал то, чего не сделал, даже обнаружив лотта на подоконнике в спальни Виттории. Он ущипнул себя за руку. Хуан, перехватив чужое запястье, вжался в ди Форлу теснее, жарче, как побег жмется к древесному стволу. Девушка, приникнувшая к его плечу, полуприкрыла глаза и разомкнула темные губы. Её грудь высоко и тяжело вздымалась под выпущенной тонкой блузой. Эндрю быстро оглянулся по сторонам. Никто больше, кроме него, не смотрел в ту сторону. Впрочем, - мелькнула безотчетная мысль, - это всё равно. Ди Форле было бы всё равно. Отстранившись, но не пытаясь вырвать руку, эстадец кивнул двоим, указывая куда-то в пустоту. Хуан кивнул в ответ. Они сошли с места вместе - эстадец и двое его спутников. Уже почти исчезнув в густом мраке, предвестнике скорого рассвета, ди Форла вдруг обернулся - и Эндрю вздрогнул, когда ему показалось, что они встретились взглядами, хотя, - сказал он себе, - это вряд ли было возможно. Трое растворились в темноте. Доусон, с трудом оторвав ногу от земли, шагнул на тропу. И только там, отгородившись душистой жимолостью, ступив на твёрдую почву, вдруг понял, что у его колотится сердце. Что ж. Духи благословили троих, и одного, - усмешка сухо сломала рот, - щедрее, чем следовало бы. Вальедец, судя по всему, даже уступая - уступать не умеет. Пламя в каждом втором треножнике погасло. Только тлели угли.
Уже внутри городских стен он, обратившись к одному из стражников, всё ещё стерегущих распахнутые ворота, разузнал, как ему отыскать дом достопочтенной донны Алькои. Спрашивать о жилище торговца Альяци он не стал, оберегая Витторию; пусть от своего несостоявшегося жилища до её дома он мог восстановить по памяти. Колодезная вода, гостью зачерпнутая из заботливо оставленного кем-то наверху ведра, была такой холодной, что заломило зубы, но в голове слегка прояснилось. После, - решил он, - обо всём этом я подумаю после. Или не стану вообще. На улицах было пусто - зачинающийся рассвет, видимо, ещё не был для жителей Ла-Витты поводом прекращать празднество. Некоторые, - он усмехнулся, - только входили во вкус. И передернул плечами, вспомнив тот - сейчас он уверен, что ему не показалось - взгляд, на который напоролся, как на острие, прежде чем ди Форла исчез из поля его зрения - и прежде чем он предпочел исчезнуть сам. После, - билось в голове настойчиво и умоляюще, - обо всём этом я подумаю после. Или не стану вообще. Но память была, как и всегда, упрямее. «Вы сказали: прыгают для чего-то. Чего будете просить вы?» - «Не знаю. Придумаю в процессе». О чём ты попросил, дьяволово отродье, любимый сын его? Не об этом же. Не о двоих, уведённых тобою. Или? Гладкая водная поверхность ответов не давала. Эндрю поморщился. По сути, какая ему была разница, какое ему было дело?
Её дом он, как ни странно, нашел быстро; теперь, когда он был один и когда начинало рассветать, путь не показался ему таким запутанным и извилистым; ему всего лишь была нужна параллельно идущая улица. Опыт же в преодолении низких каменных оград, какими здесь окружали дома, и в покорении дикого винограда он уже имел. Карабкаться наверх, что его удивило, оказалось проще, чем спускаться. И рука на этот раз не подвела. Виттория спала в той же позе, в какой он её оставил, на груди, повернув голову к стене. Во сне она снова скинула с себя простыню, которой, уходя, Эндрю прикрыл её от глаз эстадца, и темные спутавшиеся волосы были в беспорядке рассыпаны по золотитым плечам. Когда он, осторожно ступив на пол комнаты, подошел ближе и сел на постель, она тихо вздохнула во сне и потёрлась щекой о подушку, которую обнимала руками. Доусон улыбнулся и осторожно, еле касаясь, провел пальцами по её спине, вдоль позвоночника, от шеи во влажных темных завитках - ночь была действительно душной - до впадинки ниже поясницы. Грудь и руки жгло так, словно кто-то рассёк его надвое и засыпал нутро теми тлеющими углями, что вспыхивали рыжим и алым в треножниках вдоль тропы. На корне языка стало сладко. Он не сразу понял, что это - возбуждение; телесный жар, вдруг так незнакомо, почти больно потёкший по телу. С ним он прошел всю дорогу до её дома, с ним, воспалившимся, как нарыв, и осознанным здесь, у её постели, с ним в руках, во всём теле, в голове, лишенной мыслей, он и коснулся её. Смуглая кожа. Россыпь темных кудрей. Терпко-сладковатый вкус кожи. Ещё не приникнув губами, Доусон знал: вкус её будет таким. Когда он наклонился и поцеловал её в плечо, она шумно выдохнула и потянулась, зажмурившись. — Ты? — Я, - негромко отозвался он, поглаживая её плечи и исследуя губами - вороные пряди, шею, спину. Она выдохнула-выстонала тихое «Ммм...» - и выгнулась под ним. — От тебя пахнет кострами, - шепнула она. Не костром. И не дымом. Кострами. — Виттория... — Молчи, - она, всё не открывая глаз, прошептала еле слышно, на выдохе. - Молчи. И уткнулась лбом в подушку, приподнимая бедра. Откровенная и знающая. Откровеннее и мудрее богинь древности, с которыми ему уже приходилось её сравнивать. Он взял её такой и так - почти не снимая пропахшей кострами одежды, вжимаясь грудью в её спину, вдавливая её в постель, двигаясь медленно и сильно, и она захватывала крепкими белыми зубами угол подушки и рвано выстанывала воздух. Её кожа была солона от пота, когда он, теряя рассудок, прижался губами к выступающему позвонку на её шее. Твердость кости под бархатом кожи. Соль на губах. Черные локоны по смуглым плечам. Наслаждение было таким сильным, что от него становилось больно до ломоты в костях. Последним, что он увидел, прежде чем на минуту кануть в небытие, были три золотисто-розовые розы, оставленные ею у изголовья; три розы, перехваченные алой лентой с её платья и начавшие увядать.
Солнце, ярко-желтое и уже горячее, несмотря на всего лишь восьмой час утра, заливало серую брусчатку. Эндрю сидел прямо на обочине дороги у дома донны Алькои, куда его определили на постой, и изучал то подпалённые подошвы новых сапог, то редкие перистые облака над головой. Внутри было пусто и неожиданно спокойно. Эта ночь забрала и дала слишком много, облегчающе выпив его до дна. В конце улицы появился чей-то силуэт. Через минуту Доусон приветственно взмахнул рукой. Куальто, шедший к нему и за ним, выглядел гораздо хуже, чем обычно, но гораздо лучше, чем можно было ожидать. Он слишком уж прямо держал голову, не рискую поворачивать её лишний раз, и синева под глазами красноречиво свидетельствовала о том, что ни часа сна этой ночью он не удостоился, но мундир сидел на нем, как влитой, и сапоги ослепительно блестели под утренним солнцем. В одной руке он нёс - Эндрю присмотрелся - с ума сойти - его брошенный ещё у памятной тропы колет. Вычищенный, без единой пылинки. — Господин полковник. — Лейтенант, - Доусон, не поднимаясь на ноги, кивнул и принял колет, набросив его на плечи. - Восьмой час. — Нам пора, - подтвердил адъютант. Выглядел он, пожалуй, даже безукоризненно. Славная у эстадцев выправка. Эндрю помедлил ещё, поднял голову, прищурившись, вгляделся куда-то вдаль - и, помолчав, вдруг спросил: — Лейтенант, простите за нескромный вопрос и не сочтите за наглость. У вас есть при себе деньги? Если Стефано и удивился, то вида не подал. Он развязал поясной кошель и с любопытством заглянул внутрь, после чего с искренним сожалением покачал головой. — Всего один золотой, три серебряных и медь. С жалованьем теперь ждать до Ларагосы, - извиняясь, пояснил он. Доусон улыбнулся. — Этого более чем достаточно. Примите мои извинения ещё раз, но: вы не могли бы одолжить мне, - он быстро прикинул в уме, - два серебряных? О том, как он собирался их отдавать, можно было подумать после. — С превеликим удовольствием. — И скажите... кажется, у вас здесь есть знакомая цветочница? Куальто, не удержавшись, широко улыбнулся.
Она проснулась от последнего, короткого барабанного боя, венчающего прощальный войсковой марш. Он слышался уже издалека, от ворот. Войска покидали город. Шел девятый час утра двенадцатого августа. Виттория Альяци потянулась всем телом, полным сладкой истомы, и кожи коснулось что-то прохладное. Она распахнула глаза. Вся её постель была усыпана свежими розами - золотыми, белыми, алыми, кажется, всеми, какие можно было найти в Ла-Витте, городе, носящем имя Победы. Она села на постели, подтянув выше белую простыню, и поднесла к лицу одну - пышную, нежно-золотую. Вдохнула аромат. Негромко, ласково рассмеялась и покачала головой. Она приняла благодарность, эта женщина, чьё имя было созвучно имени города.
— Таким вы мне нравитесь больше, - ди Форла щурился на яркое солнце и не смотрел на него, но понять, к кому тот обращается, Эндрю было несложно. Лошадь под ним была та же самая, что и при въезде в город; колет он также снова сменил на мундир. Отсутствие шпаги на бедре по-прежнему вызывало колкий зуд. — Сонным? — Спокойным. — Обычно же я, по-вашему, каков? - Доусон повернул голову. Эстадец, всё ещё изучая ленту пустынной пыльной дороги, пояснил: — Раздражительны и хмуры. Удручающе хмуры. Сочиняете речи для дознавателей и прощальные письма друзьям. И прочая, прочая, прочая. Санта-Пилар повлияла на вас благотворно. ... Обо всём этом я подумаю после. Или не стану вообще. — Ну вот. Стоило ли упоминать. Вы снова смотрите на меня подобно деве-чудотворице, - бросив на него короткий взгляд, удрученно отметил лотт. - Кстати, я всё-таки выкупил для вас тот список у нашей доброй гостеприимной супруги скорняка. — Вы не шутите, - полувопросительно произнёс Доусон. Ответа не требовалось. — О ней позаботятся, - вдруг - теперь несомненно без тени шутки - сказал эстадец. — Простите? — О ней позаботятся, - с интонацией, определить которую было сложно, негромко и вкрадчиво повторил ди Форла, повернул голову и посмотрев ему в глаза. Остро выточенное, непроницаемое лицо без следа усталости или бессонной ночи. Почему-то захотелось передёрнуть плечами и сотворить защищающий от нечистой силы знак. Эндрю ничего не ответил. Он понял, кому эстадец обещал покровительство; что странно, в кои-то веки понял того без лишних объяснений. Не понял только одного: зачем это Вальедцу. Но об этом тоже, - простучало в висках, - после. Или никогда. Доусон вдруг подумал: почему за всю эту ночь, Дьявол побери, ему так и не пришла в голову мысль сбежать - при всём обилии имевшихся возможностей? Над дорогой на Ларагосу продолжало беспощадно светить медовое августовское солнце. Это был очередной вопрос, ответа на который он не знал.
____________________ Ius primae noctis - право первой ночи (лат.)
{read}— Ты помнишь? - спрашивает она. - Ты помнишь Эленну? Вечнозеленые склоны Менельтармы - и белые гавани Эрессэа, видимые со Столпа Небес, когда сияет солнце. Ты помнишь? - Она спрашивает так, словно помнит сама, словно они оба должны и могут помнить, словно гибель Нуменора лишь немногим предшествовала их встрече на Керин Амрот.
Ей нужно услышать ответ.
— Ты помнишь? - в голосе - воды, ветер и песня; то ли требование, то ли мольба.
— Я помню, - Арагорн подносит к её лицу руку и кончиками пальцев, огрубевшими подушечками, касается сомкнутых век, бархатистой тонкой кожи, запирая беспокойный, чуждый Эльдарам полусон, - Я всё помню. - Она засыпает, успокоенная чем-то, и тогда собственный сон с хрустальным звоном осыпается к ногам. В стороне слышится глухой гул - обрушиваются вниз Водопады Рэроса. Он кивает Леголасу, сменяя того на часах, и после не может уснуть до самого утра. В его голове звучит переливчатый голос, просящий вспомнить невспоминаемое. Тьма всё ближе к ней, тьма отворяет двери древней кровной памяти, и он боится, что эта память убьёт её быстрее, чем мрак с Востока.
Он говорит: память, но не решается говорить: предвидение, пока так не скажет она сама.
В его снах у Арвен Ундомиэль нежные руки и тревожные глаза. Вечерняя Звезда мерцает неверным светом, то вспыхивая, то угасая.
Время играет против них, и с этим пока ничего нельзя сделать.
***
Сегодня она улыбается - тихо и спокойно, с серьезной нежностью, которая так идёт её лицу. Она улыбалась ему похоже тем вечером в доме своего отца, в каминном зале, где звучала песня об их общем предке. Тогда, до исхода Братства, всё ещё казалось дальше, хотя совсем не казалось проще. Тени под её глазами с того дня стали глубже и сумеречнее, и жалость сдавливает сердце так сильно, что он пропускает вдох.
— Не думай об этом, - просит она, упрямо мотнув головой, и этот непривычный жест заставляет Арагорна улыбнуться. - Не нужно. Во мне ещё много жизни и надежды. - Арвен берёт его руку и прижимает к своей груди. Её сердце бьется мерно, лишь чуть медленнее, чем должно бы.
— И я надеюсь, пока надеешься ты. - Он целует холодные пальцы, грея их дыханием, и она целует его в висок; дрогнувшую улыбку он чувствует кожей.
— Люди идут за тобой, мой Король. Люди идут за тобой, - её губы скользят по лицу, от виска до подбородка; Арагорн хочет повернуть голову, чтобы поцеловать её, но не успевает. Когда он просыпается, под руками всё ещё чувствуется шелк её платья, а в ушах переливается звон ручьев Имладриса. А может быть, думается ему, это её голос. До Изена остаётся ещё половина пути. Он не знает, что ждет их в Хельмовой Пади, но чувствует чужие взгляды спиной.
«Люди идут за тобой», - сказала она. И всё, что пока ему остаётся, это вести их за собою.
Надежда играет на их стороне, и он не думает, что этого слишком мало.
***
В Хорне, на полпути к Эдорасу, выпадает короткий, беспокойный отдых - всем, кроме него. Древняя память крови зовёт и манит его так же сильно, как и её, но он не в силах смотреть так же прямо, он пользуется лишь тем, чем может. Палантир Ортханка его по праву рождения, но битва дается нелегко, и когда Хальбарад подхватывает его, слишком далеко ушедшего в темноту, он на несколько коротких минут падает спиной вниз в благословенное забытье.
Оно пахнет ранней осенью и цветами, увивающими террасы дворцом Имладриса. В забытье он слышит шелест листвы и видит перед самыми глазами блеск далёких заокраинных звёзд. Арагорн не сразу понимает, что звезды, то вспыхивающие, то гаснущие, - это её глаза.
— Ты выдержал долгий и тяжкий бой, - шепчет она, присаживаясь на край ложа. - Теперь спи. Твой родич и друг обережет твой сон там, но ещё вернее здесь оберегу его я. Знамя твоего рода вышила я своими руками, знаки силы и величия выложила драгоценными камнями, чтобы они воссияли над твоей головой. Твоё древнее право, - еле слышно произносит она, наклоняясь и касаясь мягкими теплыми губами его лба, - твоё древнее право не даёт тебе ни сна, ни покоя. Но скоро, скоро вся закончится, мой вождь, мой Король.
Он хочет спросить: «Ты снова видела это? Прекрасную Эленну, гибнущую под темным валом?», хочет спросить: «Кончится - так?», но он слишком устал, глаза закрываются сами, воздух пьянит, благоуханная ладонь прижимается к его щеке и он тянется запечатлеть поцелуй там, где на ней пересекаются линии. В эту минуту он думает, что: нет, всё не закончится так. Всё будет совсем иначе.
— Моя надежда. О, моя последняя надежда, последняя надежда этого мира.
Арагорн спит и уже не видит, как она, повернув голову, смотрит в сторону, вниз с террасы дворца. Будто бы там, в садах Имладриса, уже лежит тень с Востока, в которой исчез Хранитель. Она шепчет слова о надежде одними губами, безотчетно гладя его по волосам, и не знает, кому адресует их.
Выдохнув и снова посмотрев в его лицо, Арвен хочет сказать: «Ты сильнее меня», но слишком хорошо знает: он готов сказать ей то же самое.
Обоюдная вера играет на их стороне, и порой она совершенно уверена в том, что только это ещё и даёт силы.
***
Ужас клубится над камнем Эреха, осязаемый и душный, и невозможно сомкнуть глаз. Он вспоминает её слова о древнем праве и неровно усмехается в предрассветный сумрак. Право идёт за ним по пятам всю его жизнь, каждый день, и сегодня он снова подтвердил его. Арагорн приваливается спиной к перевитому от времени древесному стволу, сухому и холодному, как камень, и теплая полудрёма чужой ладонью накрывает глаза.
— Ты созвал мёртвых, - она смотрит серьезно и твёрдо. - Никто, кроме тебя, не сумел бы. Поле твоей битвы ждет. Час близок.
— Но в этот час, - он делает шаг вперёд, навстречу ей, - ты будешь со мной. Ты будешь со мной, Арвен?
— Я клялась.
У неё ласковые руки, обнимающие его плечи неожиданно крепко. Он зарывается лицом в её волосы, глубоко вдыхая аромат, нездешний и нежный, и усталое тело наполняется силой, а внутри разжимается постоянно напряженная пружина.
На прощание она говорит:
— Белая дева, что пошла за тобой. Пожелай ей счастья, Элессар, ибо она тоже ведома твоею волей.
Он целует её пальцы, прежде чем вынырнуть из небытия во мглу и тени холмов. В тяжелом стылом воздухе пахнет цветами - всё еле и еле уловимо.
Воля, то ослабевая, то вновь окрепнув, всегда играла на их стороне, но ставки становились всё выше.
***
На исходе пятого дня пути от долины Моргула к Черным Вратам он засыпает тревожно и неверно, всего на час, предшествующий ненаступившему рассвету.
— Судьба нашего мира решится там, куда ты следуешь, - под её глазами снова сумеречные тени, а в глазах - влажный блеск, и он стирает одинокую слезу с её щеки. - Но надежда жива, как и прежде, ибо я говорю тебе: я видела в грядущем многое.
И даже у врат Мордора он продолжает верить в будущее, которое она прозрела, хотя ни в чем нет уверенности, а есть только надежда, и Арагорн, сын Арахорна, не знает, была бы она в нём так сильна, если бы не свет Вечерней Звезды.
***
... в лагере, разбитом у стен Белого Города, за плотными стенами палаточного полотна, ему снится её смех, и ранняя весна Имладриса, и звезды, больше не скрывающиеся за облаками. Она не говорит «Я знала», она просто берет его лицо в ладони, и у её поцелуя вкус жизни и немного - совсем немного - солёного моря. Может быть, моря. Он не уверен.
— Твой отец не одобрил бы этого, - пальцы владыки Элронда отбивают короткую беззвучную дробь по вделанным в столешницу опаловым пластинам. - Послушай меня, Леголас. Он слушает. Он очень внимательно слушает. Ему есть, что ответить - от «Иначе он не дал бы мне разрешения приехать», хотя разрешение давно не нужно, до «Это всё равно». Это действительно всё равно; одобрение отца, бывшее столь значимым бессчетные годы, давно сплелось с чужим одобрением, как сплетаются растущие рядом деревья - слишком долго растущие, слишком близко. Леголас заходит ему за спину, наклоняется низко, но сперва не касаясь; его пальцы скользят по чужим волосам - эбен, ни единой серебряной нити - и сильная рука, привыкшая к рукояти меча, перехватывает его ладонь. Пальцы переплетаются так же крепко и неделимо, как древние деревья, как единственно значимое мнение - с принятыми решениями. Элронд сжимает его ладонь так крепко, что это почти больно. — Там - погибель. — Или надежда, - мягко поправляет Леголас. — Вы слишком молоды, - раздраженно выдыхает тот, откидывая его руку и поднимаясь на ноги. На перила балкона он опирается так тяжело, словно вся нерушимая масса Мглистых гор легла ему на плечи. - Ты и Арвен. Моя дочь! - он качает головой, и его голос горчит, как стоячая вода. - Вы слишком молоды и полны надежды, мир кажется вам простым, освещенный верой. Вам неведомы все его ужасы и вся его боль. Голос стихает мерно, к концу фразы. Элронд чего-то не договаривает, чего-то важного, основополагающего и ключевого; где-то в этой незаконченной фразе - ответ, и Леголасу требуется короткая пауза, ковром легшая между ними, чтобы понять, что не прозвучало вслух. Вся боль потери, вся горечь её, - не говорит Элронд. Но Леголас слышит. — Дай мне уйти, - просит он, и в этой просьбе просьбы почти нет. - Позволь, и я докажу тебе, что надежда сильнее любого мрака и что горечь ни одной потери не встанет между тобою и мной. В эту минуту ему самому кажется, что даже встань на квадрате пола между ними сам Моргот, - он пожалеет. Леголас, сын Трандуила, достаточно молод для потомка Эльдар, чтобы посметь говорить тьме в лицо: не становись между мною и тем, кто дорог мне. — Мальчишка, - шепчет Элронд, и это звучало бы смешно, если бы не звенело отчаянием. — С твоего разрешения или нет - я волен уйти, - он вскидывает голову, а потом добавляет примирительно: - но не хочу, чтобы всё случилось так. — Ты хочешь моего разрешения, - Элронд поворачивается, трет ладонями лицо - усталый, непривычный, слишком человеческий жест. - Но знаешь, что я дам его против воли. Ты прибыл сюда на Совет, - тихо говорит он - скорее себе, чем лихолесскому принцу, и качает головой. - Твой отец приказал тебе лишь присутствовать на Совете. Его властью над тобою и его именем заклинаю тебя. Очередная пауза серебрится в лунном свете, острая и колкая, как осколки разбившегося зеркала. — Но если я останусь, - медленно начинает Леголас, подходя ближе и заглядывая ему в глаза. - Если я останусь, будешь ли ты любить труса, спрятавшегося за твою спину, так же, как любишь сейчас меня? И Элронду, сыну Эарендила-мореплавателя, впервые за долгую свою и короткую - его жизнь нечего ответить. У Леголаса узкие ладони, ласково ложащиеся на плечи, и мягкие губы, целующие неторопливо и успокаивающе. Небо над Имладрисом начинает скручиваться в водоворот, кружась над головой, и Элронд с силой дергает принца на себя, сжимая на его спине ткань камзола так, что тот чудом не трещит по шву. Буду ли я любить тебя так же? Но если ты не вернешься, кого я вообще тогда буду любить? Вопрос немой - и безответный. Элронд думает ещё, что ему, терявшему, никогда не объяснить всего тому, кто никого не терял. И он решает не пытаться.
***
Элрохир опускает лук и, прищурившись, вдруг начинает смеяться, заливисто и легко. Элронд редко слышит смех сыновей после смерти Келебриэнь; он подходит к колоннам портика и смотрит вниз. Там, на одной из аллей, его сын соревнуется в искусстве стрельбы. На его сопернике одежда Сумеречных эльфов, и Элронд без труда узнает сына владыки Трандуила, гостя в своём доме. — Твой глаз метче, а рука вернее, сын Трандуила, - продолжает смеяться Элрохир - и склоняет голову, признавая своё поражение. - Но моей руке больше привычен меч, чем лук, не обессудь. — В искусстве владения мечом ни один из эльфов Арды не рискнул бы соревноваться с тобой, Элрохир, сын Элронда, и я не рискну тоже. - Речь гостя учтивая и переливчатая; Элронд пытается вспомнить, как выглядел лихолесский принц при их последней встрече, но вспоминает лишь молчаливого отрока со слишком яркими и говорящими глазами. Наследник Трандуила возмужал за прошедшие годы. Леголас вдруг поднимает голову и смотрит в сторону и вверх - туда, откуда смотрит на него владыка Имладриса. У него лазоревый, внимательный прищур, и солнце путается в светлых волосах. Он прикладывает руку к груди, кланяясь, и Элронд кивает в ответном приветствии и отходит вглубь галереи первым, а гость из Сумеречья ещё долго смотрит ему вслед, в прозрачную полуденную тень. «Тогда солнце выступило для меня из-за туч», - многим после сказал ему Леголас. Элронд никогда не говорил ему: «И для меня». Это было слишком сокровенно. Слишком - правда.
***
Ноябрь над Имладрисом - это звенящий от чистоты и прозрачности воздух, похожий на застывший хрусталь, и золотое в багряном, и багряное в золотом. Ноябрь над Имладрисом - это тканное покрывало над галереями и террасами дворцов, над садами и выступами скал, над фонтанами и лентами водопадов. Ноябрь над Имладрисом - время скорого - по меркам людей ли, эльфов ли - прощания. Леголас поправляет ремни, удерживающие колчан. Лицо его и серьезное, и восторженное, и усталое - гораздо, впрочем, менее усталое, чем у Элронда, прокручивающего на пальце обод Вилья, и сапфир ярко и раняще вспыхивает под вечерним солнцем. Это пока только дозор - вниз по течению Серебрени и обратно - но Элронд чувствует: это словно бы предисловие. Он говорит себе: твой рассудок помрачен, очнись, - и не может очнуться. Его разум уже слишком давно не подчиняется логическим законам, когда речь о том, кто стоит напротив. — Ты выходишь с Элладаном и Элрохиром на рассвете завтрашнего дня. — Ты вверяешь меня им - или их мне? - Улыбается Леголас. - Или, - улыбка, дрогнув, сходит с лица, - надеешься, что по какой-либо из причин я передумаю? - Он затягивает перевязь туже и вскидывает голову. - Ты знаешь, что этого не будет. Ты прозреваешь будущее - взгляни же сквозь туман и увидишь: я решил. Так будет правильно. Ты сам сказал, - Леголас закрывает глаза и медленно выдыхает, - эта война будет общей для всех. Так лучше я пойду ей навстречу, чем приму на пороге своего дома. Твоего дома, - договаривает он тише, еле слышно, и Элронд шагает вперед. Это лицо словно бы было вылеплено специально для его ладоней. Леголас что-то шепчет ему в губы, но смысла не разобрать. Я слишком стар для этого, - думает Элронд. - Я слишком стар для всего этого.
***
У наследника Трандуила легкая рука и мелодичный голос. Песня стихает, как кажется, едва начавшись, но поленья в камине успели прогореть до сердцевины. — Воистину, сын моего друга так же искушен в изящных искусствах, как и в стрельбе, - Элронд позволяет себе лёгкую улыбку - то ли признательность, то ли похвала, то ли поощрение. - Мы благодарим его за доставленное удовольствие. Глаза гостя в ответ сверкают опасно и опасливо одновременно; это почти больно. Леголас кланяется, прежде чем выйти. Элронд не знает, зачем выходит на террасу следом за ним. — Всего ли в достатке у гостя в моём доме? - Негромко спрашивает он, останавливаясь, едва сделав шаг за порог. Леголас разворачивается так резко, что движение практически нельзя уловить глазом. Он дышит поверхностно и часто, и когда отвечает: — Большего не смеет желать ни один гость, благодарю, владыка, - голос его ниже и хрипче, чем минутой раньше, в зале. — Леголас, - негромко зовёт Элронд, подходя ближе и сжимая его плечо. - В чём дело, Леголас? Он знает, что не ответить ему нельзя, и не ошибается - гость отвечает: — Бывает ли так, - мотнув головой, произносит он, и слова будто бы царапают ему горло. - Бывает ли так. И делает шаг - последний, тот, что разделял их; он оказывается слишком близко, слишком неожиданно, пахнущий первой весенней зеленью и приречными травами, вольным ветром в кронах и лесом после дождя. Леголас медленно, будто боясь чего-то, упирается лбом ему в плечо, и рисунок звёзд, сложившийся исстари, вдруг меняется на небесной карте. — Этого не могло и не должно было случиться, - чеканит Элронд, но шепот лишает его слова вложенной тяжести. «У меня не было права на слабости», - позже скажет он Леголасу. Тот так и не ответит ему: «Ты его заслужил».
***
Когда Леголас взлетает в седло, Элронд прикрывает глаза. Тысячи лет, повинуясь приказу, предстают перед ним, отпечатанные на внутренней стороне век. Тысячи лет надежд и потерь, побед и горестей, тысячи лет нескончаемого прощания. Тысячи лет предисловия перед последней дорогой. Каким уйду я по ней? Каким ты уйдешь по ней? Уйдешь ли? Он вспоминает Келебриэнь. После её смерти дочь стала молчалива, а сыновья забыли, как смеяться, овеянные лишь одной жаждой - мести. Казалось, всё в нём умерло с нею, всё, кроме долга. На долге и силе он жил век за веком и успел забыть то, что так ранило. Забыть и не помнить до того момента, пока снова не услышал своё имя с чужих губ так, как, думалось, никто уже не произнесёт - протяжно и призывно, в серебряном лунном полумраке, комкая в тонких пальцах лучника простыни. Ненасыщаемая, болезненная, пряная нежность разливается в воздухе, и чужое тело, словно лишенное позвоночника, дугою лука выгибается над ложем, и память возвращается, но лучше бы не возвращалась. Потом, после, эти пальцы лениво перебирают его волосы, и голос что-то шепчет, шепчет. Что-то о благословенном дне под солнцем Имладриса - и об обретении. Что-то о «Никогда, никогда...» О, Эру, - просит Элронд. - Прости мне этот грех. Ты видишь: я не предал ничьей памяти. Я только вернул старые страхи. И обрел нечто большее. Именно об этом он думает, когда смотрит в спину отряду Девяти.
***
— Я сделаю всё, что ты пожелаешь, - на чужих щеках - зарево. - И ты не прогонишь меня. Ты не прогонишь меня, - и он понимает: перед лихолесским мальчишкой сейчас могут встать хоть все полчища Мордора, он не уйдет, но всё-таки говорит: — Я желаю, чтобы ты ушел. И никогда прежде его голос не лгал ему самому так очевидно, так явно. Леголас вскидывает голову. У него чуткий слух разведчика и музыканта. Элронд выдыхает. Он хочет сказать что-то о сожалениях, которые будут длиться так долго, что - почти вечно, но Леголас не даёт ему произнести ни слова. Его губы дрожат, но вжимаются в чужой рот жарко и требовательно. Элронд уступает - ему, себе, этой безумной эпохе, прошлому и грядущему.
***
— От нас ничего больше не зависит, - золотоволосая женщина, тонкая и прямая, как клинок, так близко, что можно протянуть руку и коснуться края её платья, но это лишь иллюзия. Галадриэль из Лотлориэна там, он - здесь, но они способны говорить друг с другом, какие бы расстояния ни разделяли их. - Теперь всё зависит только от Хранителя и тех, кто сопровождал его на этом страшном и великом пути. Она смотрит ему в глаза долго и внимательно; под звездами Арды мало тех, кто способен вынести взгляд дочери Финарфина, но Элронд относится к этим немногим. Галадриэль медленно закрывает и открывает глаза, бесконечное заокраинное небо смотрит на него из этих глаз. Она много знает и о многом молчит, эта владычица Благословенного края. — Отпусти, - тихо, ласково шепчет она, поднимая руку, словно желая коснуться его лица. - Отпусти их, они больше не в твоей власти. Ни моя дочь, ушедшая в тень, - и сумрак мимолетно касается её собственного лица, - ни твоё дитя, дорогое моему сердцу и отдавшее себя смертному мужу подобно Лучиэни из Дориата, ни тот, кто ушел с Хранителем. Он встречает новый её взгляд прямо и твёрдо, как клинок встречает клинок. — Пока есть надежда, - проговаривая каждое слово, произносит она, - остальное - лишь пыль и прах. Верь мне, Элронд Мудрый. И он верит ей.
***
— Что ты скажешь отцу, Леголас, сын Трандуила из Сумеречного королевства? Леголас тихо и переливчато смеётся, подставляясь под ласкающую руку, бездумно вычерчивающую тонкую вязь на его спине. — Что дом Элронда, государя Имладриса, столь гостеприимен, а мудрость его столь велика, что я хотел бы остаться здесь, дабы почерпнуть этой мудрости. О владыка. Элронд смеётся в первый раз за много столетий, чувствуя себя молодым; моложе он не был никогда. Вновь обретенная юность пугает до дрожи.
***
Удача кажется невозможной и невероятной. Ожидаемой - и слишком неожиданной. — Я никогда не сомневался ни в том, кому ты дала клятву, - говорит он дочери, поправляя прядь её волос, - ни в тех, кто ушел с ним. Но даже когда надежды оставалось столь мало, твоё сердце было мудрее моего. — День великой радости, отец, - отзывается она, прижимая его ладонь к своей щеке и даже не представляя, насколько велика для него эта радость. Свободный Запад песчаной лентой дороги ложится под ноги, дышит вольно и легко, и он тоже вдыхает эту свободу полной грудью. Его путь лежит в Город Королей, где он вложит руку Вечерней Звезды эльфов в руку наследника Исилдура. Его путь лежит в Город Королей, где ждёт встреча, которой могло не быть. Ни один год в его жизни, чрезмерно полной и долгой, не казался таким бесконечным, как последний год Третьей Эпохи, предшествующей Эпохе людей.
— Ты всё ещё считаешь, что мы слишком молоды и не знаем этого мира? Элронду есть, что ответить, но нет ни сил, ни желания отвечать. Он придерживает Леголаса, накрывая ладонями его лопатки сквозь ткань парадных одежд, когда толкает того к стене. Леголас коротко и резко выдыхает и тут же быстро поднимает руки, его движения суетные, неожиданно - ожидаемо! - неловкие, ломкие. Он зарывается лицо ему в волосы, утыкается в шею, сжимает плечи, словно хочет врасти, впиться, зацепиться пальцами за кости в его теле так, чтобы никакая сила никогда не сумела бы отъединить. Это: Я верил в твою звезду, И: Ты стал старше, а взгляд твой - жестче, И: Кровь и сок мира теперь вечно на твоих руках, А главное: И солнце выступило для меня из-за туч, - Элронд успеет сказать потом, когда над возрожденной Крепостью Солнца будет растекаться рассвет.
— О, как долго это было, - лихорадочно шепчет Леголас, глотая воздух и мечась головой по скомканным простыням, - о, как долго это было. Как... долго... без тебя. Его кожа солона от пота, а ласки вымучены. Элронд знает: на чужой белоснежной коже к утру расцветут сизые соцветия, но не останавливается. Нежность тоже придёт потом. Когда утолится голод.
***
— Наше время уходит, - золотоволосая женщина, тонкая и прямая, как клинок, так близко, что можно протянуть руку и коснуться края её платья. Но Элронд не делает этого. - Наступает Эпоха Людей. Минута прощания близится. В её голосе - жалость, участие и непреклонность. Когда-нибудь - нет, уже не здесь - он спросит у Галадриэли Лориэнской, со сколькими прощалась она - в жизни столь долгой, что не вместила бы ни одна человеческая память. — Мы знали, что эта минута придёт, - и она всё-таки протягивает руку, касаясь его лица и заставляя поднять голову. Улыбаясь, мимолетным жестом разглаживает кончиками точеных пальцев глубокую складку, рассекающую его лоб. - Но пусть твоё сердце грустит светло. Когда-нибудь и его корабль придёт за море. «Когда-нибудь» впервые на собственной памяти кажется бесконечным, как жизнь.
Леголас спешивается у самой кромки воды. Андуин здесь уже, чем ниже по течению, и переправа легче. В это время года, до начала сезона осенних дождей, кони смогут пройти вброд; но пересекать реку он не торопится. Пригладив белопенную гриву, он выдыхает в конское ухо несколько напевных слов - и животное, то ли столь послушное его воле, то ли более разумное, чем представители многих разумных рас, серебрящейся тенью исчезает в предвечернем сумраке. После достаточно будет просто позвать. — Ты не боишься? Остаться одному, на пустынном берегу, без коня и оружия? Он оборачивается к реке, неосторожно оставленной за спиной; впрочем, оставлять за спиной равнину было бы столь же неосторожно. На том берегу, гарцуя, перебирает тонкими ногами соловая пятилетка. Всадник на её спине - темная одежда, безупречная осанка - одной рукой наматывает поводья на запястье другой; черт узкого лица не различить в сумерках. Его голос - чистый, уверенный, с долей беззлобной насмешки - слышится удивительно ясно. Впрочем, Андуин здесь, да, неширок. — Я не безоружен, - на секунду усмешливо прищурившись, улыбается Леголас, неспешно заводя руку за спину и вытягивая из колчана тонкую стрелу с зелёным оперением. Она ложится на тетиву, как в объятие, плавно и почти нежно. С того берега слышится короткий сухой смешок - кажется, одобрительный. В воздухе нет запаха опасности, только от реки тянет вечерней свежестью. Двое смотрят друг на друга с разных берегов до тех пор, пока за спиной всадника не слышится тихий перестук копыт. Позади соловой кобылы появляется гнедая; на своей спине она несёт воина, как две капли воды похожего на первого. — Элладан? - он вопросительно смотрит на опередившего его, после - на лихолесца. - Леголас? Что за шутки, о Элберет? Опусти лук. Элладан, ещё раз пропустив короткий, негромкий - словно звук обломанной ветви - смешок, дергает поводья, и соловая ступает в воду. Спутник следует за ним, догоняя на середине реки, и теперь соловая и гнедая идут голова к голове. Леголас, всё ещё держа на тетиве стрелу, ждёт. — Какие новости? - буднично интересуется он, когда всадник с ловкостью, людям не присущей, соскальзывает со спины гнедой. — Высокий Проход ещё открыт, но на Мен-и-Наугрим уже лежат снега. Рано для этого времени года, - он, обернувшись к реке, прищурившись, смотрит вверх и вдаль, туда, где виднеются вершины Мглистых гор. Келебдил, Карадрас и Фануидол выделяются на светло-синем небе тремя зубцами огромной короны из неведомого темного металла. - Но мы прошли. Опусти лук, - повторяет он, подходя ближе и мягко отводя его руку, удерживающую стрелу, в сторону. Леголас, улыбаясь одними углами губ, заглядывает ему в глаза, не препятствуя жесту, а потом холодные пальцы осторожно касаются его лица - и он смежает веки. У Элрохира, сына Элронда, губы столь же успокоительно-прохладные и мягкие, как и прикосновения. Леголас с силой сжимает в пальцах тонкую стрелу, рискуя переломить её пополам. Когда чьи-то ладони со спины опускаются ему на плечи и кто-то властно, но не резко вжимает его в свою грудь, он думает, что не почувствовал за спиной опасности просто потому, что её нет, и здесь и теперь быть не может. Встреча, долгожданная до вымученности, кружит голову больше ласковых пальцев, скользящих в волосах, и губ на шее - там, где начинает бешено биться жилка. — Долго, - говорит он. Это не укор и даже не жалоба; просто констатация очевидного. В их собственном, на троих, временном пространстве полгода, от ранней весны у границ Лихолесья до сентябрьских сумерек на берегу Андуина, длились столько же, сколько каждое тысячелетие этой Эпохи. — Да, - соглашается Элладан, касаясь губами его затылка. - Даже для нас. — Это удивляет тебя? - Элрохир смотрит на брата через плечо Леголаса; их пальцы переплетаются поверх ткани его походной куртки. Он не разделяет двоих, наоборот - скрепляет, и звонкая дрожь проходит по телу от одной этой мысли. — Удивляет? Нет. Нет, это не удивляет меня, - медленно отзывается тот, снова прижимаясь губами к золотящимся прядям. - Зачем отпустил Гелиона? - вдруг спрашивает он - тоном совсем иным; таким один из наследников владыки Имладриса отдаёт приказы. - Думаешь, что даже кони следят за тобой? Леголас одним текучим движением выскальзывает из двойного кольца рук, отходит в сторону, опускает лук на расстеленный плащ и говорит, не оборачиваясь: — Как бы то ни было - не в этот раз. К тому же, все заслуживают свободы. Хоть один глоток её. Тишина плывёт над берегом, как туман, укутывающая в себя и вязкая, пока не разрывается тихим треском, с которым из кресала высекается искра. — Это ли то, чего ты хочешь? - негромко спрашивает Элладан - близко, над самым ухом, так, что выдох касается виска; Леголас снова не замечает его шагов. — Дурная привычка - подходить к друзьям со спины. — Полезное умение - подходить неслышно, - парирует тот. - Для разведчика. Ты не ответил, Леголас. Этого ли ты хочешь? Свободы? Желание, с которым следует быть осторожнее. — Склонность к размышлениям, приличествующим мудрецам, приходит к нему во время долгого пути, - отзывается от разгоревшегося костра Элрохир, но в его собственном голосе задумчивости не меньше. - Оставим это мудрейшим. Ты устал, Элло. — Я устал, - кивает тот и, коротко пробежавшись кончиками пальцев вдоль позвоночника Леголаса, отходит к огню. — Я так и не услышал новостей, - улыбнувшись, оборачивается лихолесец. — Зреет буря, - просто отвечает Элрохир. Языки рыжего пламени лижут днище неглубокого котла; он кидает в воду свежо и терпко пахнущие травы и поднимает голову. Пламя начинает плясать и в глазах - темных в полумраке. - Минул месяц и ещё неделя, как мы ушли от пределов дома. Орки Гундабада, - по его лицу, тонко и остро выточенному, пробегает легкая тень омерзения, - теперь не боятся проходить всё дальше на Юг. Ещё немного - и мы будем встречать их у границ наших лесов. — И никто не уйдёт живым, - шелестящий шепот Элладана, кажется, глушит свет от костра; его лица не видно в тени, но Леголас не уверен, что хотел бы видеть. У сыновей Элронда свой счет к оркам Мглистых гор. Элрохир лишь кивает в ответ, продолжая: — Отец ждёт известий от Митрандира и Элессара; дунаданы ходят далеко и многое замечают. Как только получит их... - Он замолкает на секунду, глядя на Леголаса поверх огня. - Я думаю, отец соберёт Совет. Но об этом владыку Трандуила известят посланники отца, не мы. И участвовать ли в этом Совете эльфам Сумеречных лесов или нет, будет зависеть не от его воли. Идёт общая беда, Тьма поднимается над Средиземьем. В костре громко трескает, разгораясь, ветка; сумрак вокруг кажется плотным, черно-синим и густым, как чернила. Дальние звезды вспыхивают - и, мнится, гаснут на долю секунды. — Не будем об этом, - негромко просит Элладан, и в его голосе снова приказ - как укутанный в плащ клинок. Сталь в обманчиво мягкой оболочке. — Отец снова скажет, что эльфы Имладриса слишком часто вмешиваются в дела иных рас. Слишком пристально следят за Свободными народами и своей рукой направляют их. — Он приписывает отцу больше, чем есть; это лестно, - узко, одними губами, улыбается Элрохир - и собирается продолжить, когда его опережает брат: — Лучше быть слепыми, запершись за стенами древних лесов, и не ведать беды, пока та не постучится в двери? - Элладан резко оборачивается одним неуловимым, словно в танце, движением. Леголасу видно, как он весь подбирается и застывает, высокий и гибкий, похожий на готовую вот-вот зазвенеть струну. - Отец не даёт нежеланных советов. К нему идут сами. Леголас готов ответить, но раскрытая ладонь Элрохира взмывает в воздух; несколько слов, успокоением растекающихся по крови, еле слышно звучат над рекой. Элладан качает головой, но больше ничего не говорит. Они все больше ничего не говорят до тех пор, пока Леголас не произносит тихо - скорее для самого себя, чем для собеседников: — Тем, кто живёт в лесах, сложно понять Эльдар равнин - и наоборот, - он протягивает руку в сторону, и Элладан, помедлив, сжимает его ладонь и делает шаг вперед. - Одни слишком дружны с людьми, другие - слишком много помнят о своём превосходстве, но век от века оно всё более и более мнимое. Мы все запираемся в тайных городах и лесных убежищах, и это то, о чём я говорил тебе - о свободе. Но свободы у нас не будет, пока надвигается буря. — И мы снова говорим о Тьме, - в голосе Элрохира, отправляющего в воду очередную пригоршню подсушенных листьев, укор. Он подсаживается ближе и тянет Леголаса на себя, заставляя полулечь и прижаться спиной к своей груди. — Войне быть вне зависимости от того, будем ли мы о ней говорить или нет, Элро. - Элладан, покачав головой, наконец опускается на расстеленный плащ и, подумав с мгновение, растягивается на нём, кладя голову Леголасу на колени. Тот бездумно вплетает пальцы в темные текучие пряди. — Долгой войне, - тихо говорит лихолесец. — Долгой? Нет, я не думаю. Страшной - да. И Леголас наклоняется, мягко касаясь его лба губами; под прикосновением разглаживаются тревожные складки морщин и в отсветах костра лицо его кажется гораздо более юным - даже по эльфийским меркам. — Я прибуду на Совет, - шепчет он. - По воле отца или же против неё. Хватит ждать и хватит запирать двери. — В дом Элронда Полуэльфа? - Губы Элладана, так близко от его лица, невесело дергаются, но Леголас знает, как это исправить, и накрывает их своими. Пожалуй, он ждал этого с того момента, как соловая кобыла ступила в воды Андуина, неся на своей спине насмешливого и опасного всадника, и сам не понимает, почему так долго ждал. Элладан отвечает мгновенно и яростно, выгибаясь над его коленями и подаваясь вверх. Его взметнувшаяся рука опускается Леголасу на затылок, притягивая ниже и ближе, и там, в волосах цвета белого золота, его пальцы переплетаются, встречаясь, с пальцами брата. Не проходит и минуты, как и их губы встречаются на губах Леголаса - и тогда он позволяет себе, наконец, выдохнуть и перестать привычно нащупывать пальцами другой руки дугу лука; он заводит её за спину, сжимая в горсти ткань на чужом плече. Звезды над зубцами Мглистых гор разгораются, сияя.
— Уходи первым. Так мне будет покойнее, - Элладан выливает на тлеющие угли остатки травяного чая из котла; по осеннему сырому воздуху распространяется тонкий, свежий запах - земли после дождя и первой мартовской листвы. Его лицо серое в предрассветном сумраке, а черты острее и истонченнее; тени делают его старше. Он снова собран и сосредоточен - слишком, а, впрочем, «слишком» уже давно ничего для него не значит. - Сколько с тобой - и что они знают? — Приграничный разъезд ждёт меня на лесном рубеже к западу от тракта. Не беспокой себя этим; им ничего неведомо, а я придумаю, что сказать. — И ты веришь, что владыка Трандуил не знает, куда его наследник исчезает, на дни теряясь вдали от дома? - Элрохир перебрасывает через спину гнедой попону и оборачивается. Они говорят об этом каждый раз - и, кажется, никогда не перестанут. — Он знает, - коротко и узко улыбается Леголас, легко, одним прыжком, взлетая в седло. - Но это не в его власти. И тогда Элладан вдруг, стремительным шагом преодолев разделяющее их расстояние, вскидывает руку, сжимая пальцы на его ремне, и тянет на себя. Леголас наклоняется вниз. У крепкого, как вино, болезненного поцелуя отчетливый привкус горечи: металла и прощания. Отстранившись и глотнув холодного воздуха, он удерживает руку Элладана и тянет её к губам, долго и жарко прижимаясь ими к раскрытой ладони. — Элло, - тихо зовёт Элрохир - и отворачивается. Но перед этим Леголас успевает заметить в его взгляде (небо - над северными - горами...) мгновенную и острую, как осколок стекла, боль, близкую к телесной. С каждым разом им становится всё сложнее прощаться, и он не знает, чем это объяснить - может быть, виной тому Тьма с Востока, а, может быть, тот узел, что они раз от раза всё крепче затягивают вокруг своих запястий. Три руки - и одно вервие. Внезапная нежность заполняет тело, как вино - прощальный кубок, она встаёт поперек горла и не даёт сказать. Мотнув головой и вдохнув, Леголас шепчет несколько слов - напевная, музыкальная речь, непонятная постороннему уху - и дёргает поводья. Он пускает Гелиона намётом сразу с места - и не оглядывается, ибо это дурная примета. Элладан, не взглянув ему вслед (ибо - тоже), взмывает в седло.
— О чём ты думаешь? - тихо спросит Элрохир, когда они переправятся на тот берег, и Элладан, помолчав, ответит - так же негромко и не повернув головы: — Пусть война никогда не придёт в его дом. — Она уже пришла, - после паузы отзовётся тот. И оба бездумно коснутся собственных запястий - словно там, под тканью и кожей наручей, действительно завязан узел, который не распустить.
{read}1. Его пальцы скользят в светлых волосах человека; касание слишком непривычное, новое для них обоих: для одного - потому, что никогда ранее не доводилось прикасаться так к смертному - впрочем, ни к кому вообще. Для другого потому, что ласка - это последнее, к чему привыкли воины Рохана. Леголас снова проводит от виска вниз, по контуру лица, едва касаясь кожи, его рука замирает у Йомера на груди. Там, под тканью и частоколом рёбер, быстро бьётся чужое сердце - как перед битвой. Йомер вдыхает воздух - слишком медленно и глубоко, до головокружения. Это - как переплыть Андуин Великий от одного берега до другого, как пройти через перевал Багрового Рога без потерь. Преодоление границы - или опасности, или себя. Преодоление - ключевое слово. Леголас смотрит на него выжидающе - или напряженно, или успокаивающе, или удивлённо, или равнодушно, - он может смотреть как угодно, глаза молодого Роханского короля закрыты. — В ту минуту, когда ты вырос передо мной из зелёной травы, подобно древней легенде, - голос хриплый; он прочищает горло и, мотнув головой, продолжает: - я знал: это будет моя погибель. — Нет, - качает головой Леголас. - Не так. Это не так. Он больше ничего не объясняет, только, дойдя до порога, оглядывается, чтобы встретиться с Йомером взглядами. А после отдергивает полог и, ловко пригнувшись, выходит из палатки, на секунду впуская внутрь суетный предпраздничный шум. Кормалленское поле готовится чествовать героев, а новый король Рохана с силой сжимает виски ладонями, мучительно морщась. Он привык биться и вести за собой людей - это то, что он хорошо умеет. Но он совершенно не умеет думать о материях, слишком высоких для воина. «А для человека?» Леголаса здесь уже нет, но вопрос, который он мог бы задать, всё-таки звучит где-то в сознании Йомера.
2. Он думает о Йовин. Он хорошо помнит, как сестра смотрела на наследника Исилдура, как вздрагивала, когда их пальцы соприкасались на ножке заздравного или поминального кубка. Он не заметил бы этого ни как племянник короля, ни как мужчина, но замечал как брат, ничего ей не говоря. Она должна была пройти этой дорогой сама - от стен родного дома, подобных клетке, до Пелленорской равнины, - и там обрести свободу. Ребёнок, воин и женщина, полюбившая мечту и тень близкого величия. Что ж, по крайней мере, он знает, как смотрят на Арагорна, сына Арахорна, те, кто готов следовать за ним по Пути Мертвых. Так смотрела сестра - и так смотрит Леголас из Сумеречья. Возможно, - думает Йомер, глядя в огонь костра, - так смотрю и я сам. Вернувшийся Король - его названый брат, и от этого становится легче. Всего на секунду, ибо тот, кто, вскинув голову, гордо и счастливо смотрит Арагорну в спину, стал когда-то проклятием роххирима, поднявшись навстречу из зелёной травы и откинув капюшон плаща. — Проклятием, - проговаривает он, пробуя сказочное, песенное слово на вкус. Или благословением. Понять и выбрать так же сложно, как сложно теперь и всё остальное, бывшее таким простым до того дня, когда между рекой и холмами состоялась встреча, изменившая больше, чем он хотел позволить. Йомер пытается вспомнить, когда это началось - тогда ли и там же ли, в Эдорасе ли, в Хельмовой ли Пади, у Изена или в Хорне - и не может. Ему мерещится, будто взгляд эльфа был с ним всегда - вторым доспехом поверх первого, древним заклинанием поверх страницы манускрипта. Взгляд, ведший, как звезда. Взгляд, говоривший беззвучно и бессловесно. В его жизни, простой и ясной, Леголас, сын Трандуила, - это крушение основ, и возрождение, и страхи, и надежда. И самую толику - горечь на корне языка. — Ты печалишься в дни радости, - тонкая ладонь легко опускается на плечо; Йомер не вздрагивает только потому, что быть готовым к неожиданному нападению - это в крови. И нет, он не знает, почему думает об опасности. — Ты подошел неслышно, - не повернув головы, говорит он, и проклинает мгновенно изменяющий голос. Леголас вздыхает над его головой - протяжно и тихо. — Ответь, - просит он. Отвечать на незаданные вопросы - ещё одно умение, которое пришлось освоить, но Йомер только осторожно поводит плечом, и Леголас убирает руку. Минуту - или полсотни минут, он и в чем не уверен - над ними висит тишина, прозрачная и гулкая, только изредка сквозь неё доносится треск костра. Йомер ждет, что тот уйдёт обратно в сгущающиеся сумерки, но Леголас остаётся. Обходит поваленный древесный ствол, еле заметно морщась - гримаса боли, легкая, как тень - и садится рядом. — Я чувствую твой страх. Что-то изводит тебя, - его голос ровный и твёрдый. - Что, Йомер, сын Йомунда? — Как это случилось со мной? Колдовство или безумие виною? - Хрипло спрашивает он вместо ответа, и тогда чужие пальцы сплетаются с его. Жар от костра концентрируется внутри, собираясь в солнечном сплетении и расходясь по телу знакомой, узнаваемой лихорадкой. Он стискивает зубы и руки, крепко сжимая в своих ладонях чужую. — Если бы я мог тебе ответить, - шепчет Леголас, глядя в огонь. Как ты случился со мной? - так звучало бы вернее, но тот всё равно не ответил бы. Ответы - убийцы вопросов. Впрочем же, Леголас может задать ему такой же вопрос, и ответа не будет у обоих - как и на все прочие, которых у Йомера, молодого короля Рохана, ещё великое множество.
3. Он никогда не боялся причинить женщинам боли, целуя их. Они были в его жизни случайными гостьями, а главное - гостьями, знавшими, на что идут; женщинами определенного толка, не требовавшими от него ни любви, ни излишней нежности, и ему не от кого было ей научиться. Не от кого - и некогда. Раньше он думал так же: незачем, но теперь не думает. Теперь, когда страшно сделать лишнее движение, он злится на себя и на того, чью ладонь, сгорая изнутри, прижимает к губам; узкую белую ладонь, длинные тонкие пальцы в мозолях от тетивы. Эта злость, совсем не такая, какую приходилось испытывать прежде, мешается в нём с желанием, восхищением, благоговением, страхом; колдовское зелье течет по венам, кружит голову, и он в последний раз спрашивает у всех высших сил, какие может припомнить: за что? И, опустив руку на чужую шею - мягкие волосы под ладонью, - тянет на себя. Леголас подается вперед сам, словно этот жест - разрешение. Голова идёт кругом, он то кусает чужие губы, то приникает к ним, как к источнику, чтобы напиться. Всего слишком много - дикого, манящего, неведомого. Леголас, сжав его плечи, откидывает голову, темные губы раскрываются в беззвучном «о», когда Йомер дергает вверх его походную куртку и запускает под ткань ладони. Собственные руки на этой коже ощущаются загрубевшими до окаменелости, но это беззвучное «о» не иссякает, а тянется, тянется, и Йомер сцеловывает его, ведет ладонями ниже. — Не сломаюсь же я, - выдыхает Леголас. Когда он распахивает глаза и кивает, взгляд его утягивает в себя, и там, в этой глубине, Йомеру видится круговорот миров и зарождение вселенной; небесная музыка сливается с громким, неровным дыханием - короткий вдох, судорожный выдох. Этого так много - и всё-таки мало. Йомер знает, как ещё тот умеет смотреть; на него он не смотрит так никогда. Он заставляет себя не думать об этом. Это получается даже слишком хорошо, когда Леголас приникает ближе, обвивая его руками и с неожиданной силой вжимаясь телом в тело. — Йо-мер. Завтра они покидают Кормаллен.
4. — Я обрёл в тебе брата, - произносит он, сжимая плечо Арагорна. Тот повторяет жест, словно отражение в зеркале, и улыбается устало и ясно. Йомер не лжет, он просто не умеет, и в лице нового Короля Запада он действительно обретает больше, чем друга, и только колкая заноза где-то за грудиной, ноя, не даёт успокоения. - Что бы ни случилось, я буду верен тебе и пойду за тобой, куда бы ты ни призвал меня. Он даёт эту клятву нарочно - слишком крепкую, слишком: сургуч на письме, слишком: щит. Он успевает возненавидеть себя, пока вспоминает тусклый свет от чадящих светильников, ложащийся на чужую влажную кожу; светлые волосы, потемневшие на висках, голос, скороговоркой, напевно шепчущий что-то на ухо на языке - ровеснике звёзд над шатрами, и то, как легко и сладко было засыпать под этот голос. Слишком много даров от столь страшной войны. — Гондор отныне - дом для тебя и твоих потомков. Всё, что есть моего, отныне и твоё тоже. Йомер вздрагивает от ответной клятвы, как от удара бичом. Ему кажется, что крыши Медусельда с грохотом и треском обваливаются вниз, хороня под собой.
5. — Мне сложно понять смертного человека, - Леголас, качнув головой, на мгновение замолкает. - Но допускаю, что тебе понять меня ничуть не проще. Поэтому я спрошу у тебя прямо: то ли, что происходит, так мучает тебя, или этому есть иная причина? В твоих глазах я вижу темноту - и она пугает меня. - Пауза плотная, как шерсть походного плаща. - Завтра я покину твой город - и сердце твоё успокоится. Йомер сжимает и разжимает кулаки - раз, и другой, и третий. Ему хочется, чтобы завтра наступило скорее - и чтобы оно никогда не наступало. Быть героем баллад менестрелей - смешно, недостойно; стыд и презрение к себе накатывают волной, но он всё-таки спрашивает, ибо данная и взятая клятва першит в горле: — Я ли - тот, к кому обращены твои помысли? Или только отражение правителя более высокого? Леголас, повернувшись к нему, смотрит в лицо так, словно Йомер говорит с ним на языке, которого он ранее никогда не слышал. В опустевшем тронном зале пусто и ветер гуляет по углам; он кажется Йомеру слишком холодным. Уйти хочется, не дожидаясь ответа. — Элессар? - заговаривает, наконец, Леголас, и в его голосе - лишь капля удивления и горазд больше понимания. - Я смотрел, но не видел, теперь я понимаю. Ты слишком долго, - продолжает он, - был среди тех, кто любил его, как вождя и повелителя. Не сложно спутать это с иным. Но он такой же Король мой и брат, как и твой. Его кровь такая же моя, как и твоя. И моя вера в него так же не знает меры. Неужели это отличает меня от прочих столь сильно? Йомер молчит. Он не знает, чего ждёт; осознание опаздывает, мысль клубится в голове туманом и сердце вдруг начинает биться там, где совсем не должно, у самого горла. — С того дня на равнинах твоей страны это мучило тебя? — Кем я кажусь тебе? - угол губ дергается, Йомер закрывает глаза и еле удерживается, чтобы не садануть кулаком по столу - от злости на себя, новой и выжигающей изнутри всю скопившуюся черноту. - Солдафоном без разума? Глупым ревнивцем из шутовских песен? — О воины Рохана, - вдруг вздыхает Леголас, и в этом вздохе роххириму слышится улыбка. - Человеком, - негромкий голос звучит совсем рядом; чужие пальцы осторожно касаются лица, оглаживают линию бровей, обводят контур губ; они обжигают, прохладные и осторожные, и Йомер перехватывает его запястье. - Человеком, - повторяет Леголас, перекатывая слово по языку.
Никто не сумел бы предвидеть, но в ту минуту, когда ты вырос передо мной из зелёной травы, подобно древней легенде, я знал... я уже знал. Слишком нескоро для тебя и слишком скоро для меня Его древний дар вернётся к тебе, а я унесу эту память далеко, за серебряную завесу этого мира, и там она останется со мной так долго, что на твоём языке сказали бы: «Навсегда».
Йомер, сын Йомунда, король Рохана, не успевает понять, падая в мягкий, как перина, сон, действительно ли слышит этот голос - или тот только грезится ему.
— Что обычно делают в этот день? - Доусон шел вровень с эстадцем, только через полсотни шагов сообразив, что тот буквально тащит его за собою, ухватив под руку. Вырываться было поздно - и Эндрю решил плюнуть на чужую раздражающе не раздражающую фамильярность. — На Санта-Пилар? Кто-то молится. Возможно. В основном же - пьют и горят, - разулыбавшись широко и жемчужно ответил тот. — Горят? - Недопонял Доусон, нахмурившись, но ответа уже не получил - они остановились напротив добротного городского дома, практически ничем не отличающегося от жилища достопочтенной донны Алькои - вековая кладка из грубо отесанного камня, дикий виноград, розовые кусты - и ди Форла резво взбежал по крыльцу и ударил медным кольцом в крепкую дверь - стук очевидно был условным, три мерных удара. — Вы ещё долго будете там стоять, полковник? На секунду у Эндрю мелькнула соблазнительная мысль развернуться и - не уйти и не убежать, а исчезнуть, но никакими магическими способностями он, увы, не обладал, а поворачиваться спиной к эстадцу было чревато последствиями, да и отчего-то не хотелось. Он медленно вдохнул и выдохнул, смирился с лёгким флёром безумия, синим туманом нависшим над Ла-Виттой и просочившимся в собственное сознание, и шагнул с брусчатки узкой улочки на розоватый щебень ведущей к крыльцу дорожки. Щебень похрустывал под ногами, и звук этот казался необычайно громким даже на фоне далёкой песенной многоголосицы. Секунды были такими долгими, что в какой-то момент Эндрю показалось, будто дом пуст и они пришли зря (не он, впрочем, а ди Форла), но потом за дверью послышался тихий шелестящий шорох - нельзя не узнать этой мелодии женских юбок - и, кажется, тонкий, на грани выдоха, смешок. Что-то скрипнуло, а потом дверь начала отворяться, смешивая ночную уличную темноту с полумраком прихожей. На пороге их встречала женщина, сначала, в этой игре светотеней, показавшаяся Доусону очень молодой, почти девочкой. По виду - горожанка с достатком, но не дворянка и не рамера из дорогих (такие - узнаются всегда и сразу). Неожиданно светлые для эстадки, почти льняные косы были короной уложены вкруг хорошенькой головки. Улыбка на младенчески-пухлых губах расцвела мгновенно, стоило ей встретиться глазами с ди Форлой; Эндрю подумал, как странно они смотрятся друг напротив друга - лотт с его хищно-шалой широкой улыбкой и глазами Дьявола - и эта женщина, белокожая и светлоглазая, упавшая в его взгляд, как падают с обрыва в реку. То, что глаза у неё светлые, серые или голубые, он заметил, когда она поднесла выше к лицу светильник, тонкую свечу под стеклянной каплей. — Моя донна, - ди Форла мягко завладел её рукой, аккуратной кистью с маленькими пальчиками, и прижался к белой коже губами. Женщина, продолжая улыбаться, молчала; Эндрю увидел вдруг, что её улыбка до странности похожа на улыбку эстадского генерала. - Простите моё самовольство, я привёл с собой гостя. Мой друг страдал от одиночества, собирался - о ужас - перечитывать нашего гения ди Рамини и уплывал по волнам прошлого. — В такой-то вечер! - тонко выщипанные брови, которые она очевидно чуть темнила, изумленно выгнулись. Её взгляд, лукавый и ласковый, пока не игривый, но играющий, скользнул с ди Форлы на Доусона. - Вы спасли вашего друга от страшного преступления, мой генерал. По счастливой случайности я тоже не одна, - она говорила по-эстадски чисто, слишком чисто и четко для коренной эстадки. На самом дне её высокого, звонкого голоса слышались какие-то ноты, акцент, который он никак не мог определить, но который казался причудливо знакомым. — Ваше гостеприимство несравненно, моя донна, - ди Форла снова прижался опаляющими губами к её ладони, она тихо, слегка жеманно рассмеялась и развернулась, поманив их за собою и подхватив рукой пышные юбки платья, голубого в белом кружеве. Ди Форла запирал за ними дверь таким обыденным жестом, что становилось ясно: в этом доме он гость далеко не в первый раз. Короткий, тёмный, пахнущий почему-то свежей кожей коридор привёл их в убранную к пышному ужину столовую. Убранство, изящное и очевидно носящее романтический оттенок, так резко контрастировало с военными буднями последних месяцев, что на секунду Доусону показалось, будто он снова в Тирадоре, Грайе дал им по три дня отпуска - и они с Юденом... Ничего «они с Юденом». Никакого Тирадора. Никакого приграничного Эстфолда с его трактирами. Никаких сговорчивых вдов (а впрочем же). Эстадо, приграничная праздничная Ла-Витта, плен, белокурая женщина в голубом, стол на четверых. Стол на четверых? Доусон повернул голову так резко, что заныла шея, но лотт оставался невозмутимее камня. Злость, граничащая с раздражением, подступила к горлу. Ему стало очень интересно, зачем генералу понадобилась вся эта комедия с «неожиданным» приглашением. Впрочем, оставалась мизерная и совершенно фальшивая надежда на то, что один из приборов предназначался всё-таки не для него. Однако от желания прямо сейчас свернуть эстадцу шею всё равно сводило руки. — Я марионетка по-вашему, ди Форла? - тихим, недобрым шепотом осведомился он, но тот снова только улыбнулся и сверкнул черно-агатовыми глазами. — Скажем так, - довольно оглядев столовую, наконец отозвался тот, - я люблю быть предусмотрительным. Мало ли, как сложится. Дракона ради, полковник, выдохните и наслаждайтесь. Что-нибудь о наслаждении кровью и муками врагов - его, ди Форлы, в частности - Эндрю ответил бы обязательно, но не успел. Чуть шелохнулся темно-малиновый, винный занавес, и на пороге смежной комнаты появилось четвертое действующее лицо. Вернее же, четвертая. Эндрю поначалу принял её за служанку или камеристку, но женщина сделала вперед ещё один, плавный и медленный шаг, попав в ореол рыжего свечного света, заливающего столовую, и он понял, что ошибся. Камеристкой, если только не королевской, она очевидно не была. Не юная, но ещё не возраста зрелости; тех лет, когда говорят «молодая женщина», больше двадцати пяти и меньше тридцати пяти; эта была больше похожа на эстадку - темными тяжелыми волосами, подхваченными и заколотыми на затылке, золотисто-смуглой кожей, темно-карими - вишни - глазами. Она была красива безусловной, живой южной красотой, но какая-то острота крупных черт, форма носа и подбородка, выдавая в ней южанку, выдавали так же и не эстадку вовсе. Кем они, Драконы побери, были, две эти - такие же, как и он сам - чужеземки в эстадском приграничье? — Мой генерал, - у неё был глубокий, укутывающий голос; она склонилась в неглубоком реверансе. - Клаудиа, - теперь, подняв голову, она обращалась к белокурой, поджигающей от свечи свечу, - прости моё вторжение, сейчас я уйду. — Нет, - названная по имени знакомица ди Форлы быстро оборотилась от стола, - сделай милость, останься. Как видишь, с генералом - друг, боюсь, как бы вечер не вышел скучным, я не такая уж блестящая собеседница. Господа, - она покончила со свечами и, улыбаясь приветливо, развернулась к ним всем телом - тонким, женственным, укутанным в шелк телом, - позвольте представить вам моего доброго друга, донну Витторию Альяци, несомненное украшение моих будней. Итак, южанка, придерживающая длинными смуглыми пальцами темно-красный бархатный подол, была гацилийкой, если верить прозвучавшему имени. — Звезда неба Гацилии на нашем небосклоне, - подходя и целуя ей руку, поприветствовал ди Форла. Кажется, Эндрю начинал понимать, что в нём находят женщины; вернее же - что они находят в этой очевидной игре в дамского угодника, игре с её прописанными правилами легко складывающихся комплиментов и низких нот в голосе. — Донна, - Доусон, не трогаясь с места, лишь преклонил голову. Женщина, глядя через голову эстадца, задержалась на нём взглядом. В её лице было какое-то непоколебимое спокойствие, от природы не свойственное южанкам самообладание. — Драгоценные донны, - голос генерала стал громче, - позвольте же представить в ответ моего доброго знакомого, полковника Доусона, уроженца славного Тирадора. Увы, нас свели не самые добрые - спросите, он так считает - обстоятельства, но, надеюсь, этим вечером он о них позабудет. Что будет несложно в компании столь обворожительных собеседниц. — Вы безбожно льстите нам, генерал, - отозвалась гацилийка, опуская выпущенную им руку. - Вина? - она обратилась ко всем сразу - и ни к кому конкретно. — Крови, разумеется, - подхватила Клаудиа и резво порхнула к боковому столу, чтобы взять в руки кувшин. - Двухсот тридцатого года, дышавшее две четверти часа. Мой генерал? — Алмазная донна! Вы знаете, как обращаться с винами моей родины. — О, - она развернулась, наполняя бокалы, поведя плечами. - Я очень умела во многом, мой генерал. От сочащихся намёков Доусону захотелось поморщиться. Он очень быстро - и подчистую - забыл, что сам флиртовал обычно куда грубее, не гнушался ни жрицами любви, ни сговорчивыми мужними женами, и изящное убранство его ночам предшествовало до печального редко; печали этой он, впрочем, не чувствовал. Стол разделился на половины женскую и мужскую; по одну сторону - он и эстадец, по другую, напротив, гацилийка и та, что носила явно северное имя. Вкуса первого из блюд Эндрю не почувствовал. Белокурая жеманно поигрывала костяной вилочкой, её подруга предпочла отказаться от еды вовсе, лишь иногда касаясь губами края бокала, наполненного Кровью земли. Чем чаще её взгляд, тёмный и очень спокойный, останавливался на Доусоне, тем сильнее он хмурился, сам не понимая, почему. Мысль о маскараде, о какой-то снова разыгрываемой ди Форлой комедии упорно не желала отступать. Он молчал, южанка молчала тоже, беседовали - бессмысленно и любезно - лишь лотт и его дама в голубом. То, что он не похож сам на себя, злило Эндрю ещё больше, чем злил все прошедшие дни невыносимый эстадец, сидевший по правую руку. В конце концов, - полубезумно решил он, - плен, слишком мало похожий на плен, ещё не повод превращаться в одного из тех угрюмых мужей, в которых ему всегда хотелось плеснуть вином за общими столами, дабы как-то взбодрить. — Донна, - начал он негромко и понадеявшись, что его голос не привлечет внимания ди Форлы. Сидящая напротив отвела взгляд от огненного язычка свечи и подняла голову. Она слушала, в углах её губ появилось что-то почти одобрительное. - Как вышло, что женщина, очевидно являющаяся уроженкой Гацилии, оказалась здесь, в Ла-Витте? — И вообще в Эстадо? - подхватила она. У неё была мягкая, тонкая улыбка. - Мало ли на свете переселенцев? Мой муж владеет давним семейным делом, продаёт военное обмундирование, по большей части фурнитуру и кожи. Гацилия - мирная страна, по крайней мере, последние годы, и дела его шли не слишком хорошо. Он решил, что всё станет лучше здесь, в Эстадо. Где подобное дело расцветёт пышнее, чем в проходном для войск городе воинственной страны? - Она говорила мерно и ровно; улыбка, то исчезая, то появляясь, будто гуляла по темным губам. — О, здесь прекрасная донна права, - голос принадлежал ди Форле, и только услышав его, Эндрю понял, что чужая беседа стихла, как сколько заговорила Виттория. Жена армейского поставщика, значит? - Эстадо - страстно любящая воевать страна. Впрочем, даже эпитета «страстная» одного было бы вдосталь. — Не равняйте страсть и войну, мой генерал! - воскликнула белокурая. Глаза у неё были всё-таки голубыми. - Мы, женщины, оцениваем страсти иначе, чем вы, мужчины. Но мы достаточно мудры, чтобы понять, что даже выросшим мальчишкам нужны свои игрушки. — Войны? - с улыбкой осведомился ди Форла. — Войны, - кивнув, поморщилась та, начав загибать белые пальчики, - лошади, парады, победы, добыча... Скучно! Скучно, скучно, скучно, - наконец вздохнула она. На губах лотта играла улыбка, говорящая о еле сдерживаемом смехе. - Мой достойный супруг, - вдруг обратившись к Доусону, доверительно начала она, - да будет вам известно, променял наш славный Винтерберг на Эстадо и этот чудесный город по той же самой причине. Ему взбрело в голову, что кожи будут пользоваться большим успехом здесь - из-за нужд вашей же, - кивнула она ди Форле, - армии, чем дома. А впрочем, - она отмахнулась, как от собеседника, словно кто-то вёл с ней диалог, - я не жалуюсь. Мне нравится здешний климат, хотя я сильно боялась не привыкнуть и однажды растаять, - смех у неё был звонкий и очень заразительный. — Супруг драгоценной донны - скорняк, - чуть склонив голову к Доусону, сообщил эстадец. - Лучший, стоит сказать, в городе. - По приподнятым над краем бокала бровям Эндрю так и не сумел определить, был ли это насмешливый сарказм или правда. Впрочем, чувствующийся достаток, костяные вилочки и Кровь тридцатого года свидетельствовали о том, что супруг этой прелестницы явно преуспевал и с выбором не промахнулся. — Глава гильдии, - тут же, словно читая его мысли, гордо подтвердила она. Что ж, в звании мещанки он, по крайней мере, не ошибся. И насчет выговора её также оказался прав - что-то же волновало его в её еле различимом акценте. Винтерберг, - припомнил Эндрю, - столица провинции Кассель, северный Тирадор. Далеко, однако же, занесло скорняка, через половину Араны. Если Гацилия была Эстадо несомненно дружна, то Тирадор столь же явно не был. А, в сущности, для торговцев и ремесленников деньги не пахнут. — Не осуждайте, - голос гацилийки прозвучал почему-то неожиданно, вызвав мгновенную тишину. Эндрю поднял голову. Она обращалась к нему. - Мы - люди более простые, чем вы. Мы не давали присяги и не целовали знамён. Иногда простым людям просто хочется спокойно жить. — Мирно жить в Эстадо? - он не удержался и выгнул бровь. — Отчего нет? - удивилась она. - Почему вы столь непримиримы? Он посмотрел ей в глаза. Она знала ответ, это читалось в тёмных непроницаемых зрачках, но он всё-таки сказал: — Потому, быть может, что эта страна - мой враг. Я солдат армии Тирадора и пленник его светлости генерала. Пленник, а не друг. Подпускать яда в голос он уж точно научился у этой светлости; дурной пример заразителен, и заразителен скоро. — Зачем же так понижать себя в звании? - голос ди Форлы, не давший паузе паутиной повиснуть над столом, был тягуч и почти сладок, как загустевший на огне сахар. - Вы, мой дорогой друг, ни много ни мало полковник армии Тирадора. Только я не понимаю, - теперь, подавшись вперёд и уперев подбородок в сложенные замком руки, он обращался к дамам, - как всё это может мешать нам славно проводить время. Война там, мы - здесь, общество блестящее, - он потянулся за беленькой ручкой и запечатлел на ней поцелуй. - А вы всё о своём да о своём, полковник. Унылой северной стужей так и веет от одной вашей позы. — Северной стужей?! - Клаудиа, жена главы гильдии, игриво стукнула ди Форлу по руке сложенным веером. Тот хохотнул. Доусон был ей почти благодарен, иначе он не удержался бы от ответа. Всё, что он знал о генерале ди Форла, вопило о том, что вся жизнь для того - война, и его, а не себя, он привык считать человеком, не умеющим отделять войну от жизни. Как оказалось, его косность, пожалуй, превышала отсутствующую косность во всём гибкого, как змея, эстадца. — О, я не о вас, моя алмазная донна! В вас - сердце южанки, страстное сердце девы Эстадо. Пока на том конце мирились, не поссорившись, и белокурая что-то ворковала, Доусон вернулся глазами к гацилийке. Ему хотелось извиниться. Кажется, прежнего Доусона из него не выходило; гуляка и чаровник остался где-то там, на том берегу Альды. Сюда попал угрюмый муж из ненавистных. Обстоятельства, впрочем, располагали. — Я был не слишком любезен, досточтимая донна. Простите. Я плохо умею вести беседы. — Вы военный человек, - она чуть повела плечами в алом бархате, - вы не должны уметь хорошо. — Скажите это его светлости, - криво усмехнувшись, он кивнул на источающего мёд ди Форлу. Она действительно взглянула - странно, долго, так, словно хотела объяснить Эндрю что-то, чего тот упорно не желал понимать. — Вы знаете, когда вернётесь назад? - вдруг спросила она, и он посмотрел на неё с удивлением. Лицо напротив было нечитаемо. — Нет. Боюсь, это знает один Творец. Или древние твари. Или никто. По правде, я даже не надеюсь. В её глазах снова мелькнуло что-то, похожее на невысказанную немую речь, но она опять ничего не произнесла, лишь чуть заметно приподняла углы губ в не самой весёлой улыбке. Где-то за стенами, заглушаемые прочной кладкой, зазвонили колокола. — Полночь! - глаза уроженки Винтерберга - его, Дракон раздери, соотечественницы - вспыхнули топазовым блеском. - Санта-Пилар в разгаре. — И святость её медленно утекает в уходящий день, - почти напевно произнёс ди Форла. В нём снова было что-то хищное. Впрочем, нет, в нём всегда было что-то хищное. От поджарого волкодава, вожака и охотника. Мысль была странноватой. — Как вы замечательно напомнили мне о святой! - оживилась Клаудиа; кровь прилила к её щекам, как часто бывает у северянок, темно-розовыми разливными пятами на скулах. - У меня есть прекрасный список с иконы девы Пилар! Она там приручает тварь... — Обращает, - нежно поправил её ди Форла. Это была нежность удава к кролику. - Обращает, а не приручает. В камень. Язык, понятный двоим; язык, на котором Доусон и сам когда-то так часто говорил. Дальнейшее становилось предсказуемым донельзя, хотя и было таковым уже с самого начала. — В камень, - как-то задумчиво-упоенно повторила та. - Да. Разумеется. Не желаете взглянуть? — Желаю! - с большим энтузиазмом отозвался эстадец, поднимаясь на ноги. - Верите ли, нет ли, алмазная донна, я как раз не далее чем пару часов назад пообещал подарить господину полковнику список с иконы святой Пилар. Быть может, я даже выкуплю ваш. Но сначала мне нужно будет очень, очень внимательно осмотреть его. Женщина медленно поднялась из-за стола. Что-то в её взгляде неуловимо менялось. — Это займёт время. — О да, моя донна. Много времени. — Тогда лучше нам прямо сейчас пойти и... посмотреть? Ди Форла вместо ответа галантно предложил ей руку. Прежде чем они оба исчезли за малиновым занавесом в боковой стене, хозяйка обернулась к остающимся: — Ах, как неловко и негостеприимно вас оставлять, мой милый полковник, - Эндрю еле сдержался, чтобы не поморщиться; с «милым» она перебарщивала. - Но в Санта-Пилар святая - на первом месте. Я, знаете ли, стала очень набожна после переезда. Виттория, мой свет, не оставь, развлеки господина полковника беседой, ты так дивно умеешь вести разговор, - и в её глазах вдруг блеснуло что-то, что он уже видел ранее, ещё на пороге дома, когда заметил её ответную улыбку, адресованную эстадцу. Цепкость неглупой женщины, меняющей лица. Гацилийка ничего не ответила, только смежила на мгновение веки; та уже скрылась за занавесом, пропускаемая вперёд ди Форлой, когда настал и его черед обернуться. В его взгляде, на который Доусон напоролся, как на вражескую шпагу, было что-то почти недоброе, поощрительно-шалое; искра смеха. Ему было весело. Он поставил грандиозную комедию. Занавес упал неслышно. Остались только он сам, женщина за столом, оплывающие свечи и кувшин с вином - действительно лучшим в его жизни вином. Что делать - он не знал совершенно. Вернее же, знал, как раз, отменно, но - было слишком много этих полынно-горчащих «но». — Не думаю, - он встал, когда встала дама, ушедшая с ди Форлой, и сейчас, наклонившись над столом и разливая по бокалам вино, усмехался, - что святая одобрила бы предстоящие смотрины своего образа. - И, не дожидаясь ответа, продолжил: - Её супруг?.. — В Панферраде. Закупает шкуры. Панферрада - эстадкая столица этого промысла. Мой муж сейчас с делами в Ларагосе. Возможно, его назначат поставщиком Королевского дома. Она по-прежнему сидела за столом, лишь повернувшись всем телом в сторону и сложив руки на коленях, а потом подняла голову. Ответила на оба вопроса сразу - на заданный и не заданный. Эндрю на минуту стало раздражающе-неловко. Сцена была поставлена так мастерски, обреченная на успех, но ему не хотелось играть свою роль, прописанную до мельчайших подробностей одним увлеченным списками с икон эстадцем. Было стыдно и омерзительно. А, может быть, лишь хотелось, чтобы было. По крайней мере, женщина напротив - он подошел и подал ей бокал - омерзения не вызывала, совсем наоборот. Теперь, когда они остались одни, она заговорила на Всеобщем языке, сильно переработанном тирадорском, хотя могла продолжать говорить по-эстадски, он хорошо им владел по долгу службы. Она приняла бокал и поблагодарила кивком. — Не судите её строго. — Вашу подругу? Она кивнула. — Солдаты уходят, не зная, коснуться ли женской руки ещё хоть когда-нибудь. Уходят отсюда. И возвращаются - сюда же. Мы для них - жизнь, с которой они могли сотню раз проститься. Не вините нас в том, что мы бываем неверны. По-своему мы преданнее самых верных жен, в нас говорит не порок. Во многих, по крайней мере. — В ней тоже? - он спросил как-то автоматически, увлёкшись; прямота её слов, бесстыдных настолько, что они становились почти целомудренны, завораживала. — В Клаудии? Конечно. Вы не поймёте. - Теперь он, кажется, солидаризировал тому «Куда уж мне» ди Форлы. - Но я объясню проще. Всего это не вместит, однако: считайте, что она любит. И не считайте - благопристойной рамерой. Она не знала других мужчин, кроме мужа - и него. — А вы? - вопрос сорвался раньше, чем он подумал. Именно поэтому - со своим треклятым красноречием - он предпочитал Дома любви, а не приличных (или - псевдо-таковых) женщин. - Драконы и твари, - Доусон шепотом выругался. - Творца ради, донна, простите мне. Я ни в коей мере... — Не хотели сказать правду? - она улыбалась. Твари раздери, улыбалась! И тихо хмыкнула секунду спустя. - И я любила - его. Другого его. Другой погиб этой весною. Его корпус тоже ходил через Ла-Витту, - она задумчиво скользнула кончиками пальцев по краю столешницы, - мой мальчик... - Рука застыла. Доусону захотелось исчезнуть, словно он против воли смотрел в замочную скважину на что-то сокровенное, сокровеннее телесной измены. Она выпрямила спину. - Но вы, кажется, спрашивали о Клаудии? Она умеет создавать о себе впечатление, которое было бы для неё удобным, и вовсе не та, кем захотела вам показаться, поверьте. Он верил. Получить от неё это подтверждение отчего-то было важно. Почти так же важно, как то, что - несмотря ни на что, несмотря на «Этой весною», стрелою просвистевшее в воздухе, - она была здесь. — Вы остались, - зачем-то сказал он. В этом был почти намёк - а, значит, почти оскорбление. Но казалось, будто её честность давала ему право, к тому же они и так зашли уже довольно далеко в этой беседе. — А вы пришли. Он почти сказал было «Мне особенно не оставили выбора», почти - но не стал. Звучало бы смешно и слишком правдиво. Нужно было говорить что-то другое - по меньшей мере, любезное, раз уж они уже договорили всё не любезное. Два-три комплимента, чтобы окончательно не выставить себя увальнем и солдафоном и чтобы можно было со спокойной душой откланяться и исчезнуть в ночи. Стоит же там где-нибудь за дверью, по периметру дома, обязательный конвой? Эндрю глухо хохотнул. Картинка рисовалась весёлой. — Простите, донна. Из меня сегодня дурной, себе на уме, собеседник. — Я уже простила вас, - она пригубила Крови; та будто запеклась на её губах. - Вам незачем сочинять мне стансы. Эта вынужденная для вас беседа ни к чему вас не обязывает. Странная, - подумал он, - странная и удивительная женщина. Мало похожая на тех, с кем он обычно имел дело. На секунду ему показалось, что чем-то она напоминает Джорджиану, но он отмахнулся от этой мысли немедленно; в этой женщине и её спокойной уверенности, в её зрелой красоте не было ничего от нервического стержня его невесты. И всё-таки глаз и ухо цеплялись за что-то неуловимое, за стать и некое естественное осознание себя. — Вы явно заслуживаете большего, чем моя мрачная молчаливость. — Не можете сочинить комплимент? - она улыбнулась. Не могу и не умею, - почти ответил он. — Всё это немного театрально, вы не находите? - Эндрю отошел к столу с винами, подцепил пальцем каплю теплого воска с горящей свечи. — Быть может. Там, откуда я родом, в большом почете уличное театральное ремесло. Стихия масок. Я привыкла. Что так смущает вас? Они говорили слишком прямо - и всё-таки чересчур намёками. Он не привык ни к тому, ни к другому, ни к подобному спокойствию. Жены мужей в отъезде. Мещанки, мающиеся скукой. Пограничный войсковой городок. Банально, банально, банально; проститутки в тавернах - честнее и... лживее. — Вы не та женщина, донна, с которой... — С которой - что? - голос её на секунду порхнул к потолку, поднялся, усилился. Послышался легкий скрип - она вставала, отодвигая стул, потом - тихий переливчатый смешок. - С которой не обращаются так? Вам хотелось бы или найти что-то проще, или уж ухаживать за мной по всем правилам, я полагаю? — Хотелось бы, - он развернулся к ней, и тогда она улыбнулась. Впервые за весь вечер - не тенью в углах губ, не поощрительно и тонко, а настоящей, изгибающей губы улыбкой. После обернулась, увидела что-то и отошла к каминной полке. Из вазы с пышными августовскими розами, темно-золотыми, с розовой каймой по краям лепестков, она извлекла три цветка на коротко обрезанных стеблях. Склонила голову, задумавшись. А потом потянула из собственного платья ленту - тонкую алую ленту, собирающую кружева на рукаве. Лента выскользнула змеёй; гацилийка обвязала ею стебли в импровизированный букет и, не прекращая улыбаться, обошла комнату, приблизившись к нему и протянув цветы. Он смотрел непонимающе. Безумная страна, мир её разуму. — Вы хотели ухаживать. Вот - цветы. Так подарите их мне. Золото-розовые соцветия удивительно шли к её смугловатой, мерцающей в полумраке коже. Эндрю медленно забрал у неё цветы. Запах, землистый и яркий, свежо ударил в голову лучше вина. Джорджиана роз не любила, а он - любил. И эта женщина, наверное, любила тоже. Доусон наклонил голову, коснулся губами атласных лепестков - и протянул обратно ей, перехватив её поднятую руку и поднеся её к губам. Рука пахла розовым маслом, а кожа была бархатистой и нежной. — Ритуал выполнен? - спросила тихо. Эндрю кивнул. — Идёмте, - произнесла она. А потом подняла голову и заглянула в глаза. - Идём со мной. Он ничему не сопротивлялся и ничего не думал, когда она взяла его за руку и повела вон из комнаты. Комедиа дель арте, уличное искусство её родины, вовлекло и его, и что-то подсказывало, что ничего более настоящего, чем это кем-то выдуманное представление, с ним не было давно. Они прошли через тот же, знакомый уже, тёмный коридор, свернули, не дойдя до двери, куда-то в сторону, прошли в почти полной темноте сквозь пустую кухню и вышли через ход для прислуги. Она, оказавшись на улице, откинула голову, глубоко втянула, закрыв глаза, посвежевший воздух, а потом набросила на голову чернильное кружево мантильи. Так, не выпуская его руки, она пересекла задний двор, отворила калитку и узкой улочкой провела его к дому, слишком похожему на тот, из которого они вышли. Вокруг не было ни души, только где-то за их спинами разгоралось огненное праздничное зарево и глухо доносилась песня. Она не произнесла ни слова, пока они шли, и только заперев за ними дверь такого же, для прислуги, хода, обернулась в полумраке и сказала: — Зови меня по имени. Глаза её сверкнули в неверном свете из наддверного окна. Эндрю резко притянул её к себе и поцеловал. На губах её был вкус Крови - вкус ночи на Санта-Пилар.
Как ни странно, сначала она предпочла принести вина. В её поведении вообще присутствовало некое размеренное, и без того ей, очевидно, присущее спокойствие хозяйки дома, принимающей гостя. Пока она разливала багряную, в синеву, жидкость, он осматривался. Спальня замужней женщины. Он бывал в них нередко - но и не то чтобы часто. Опрятная, богатая, но не роскошная, без претензии на аристократизм. Много белого. Изящная, серьезная простота, так подходящая ей. — Виттория, - он позвал и она обернулась. - Ты просила звать тебя по имени. Я пробую. — У тебя хорошо получается, - она подошла и протянула ему бокал. - Ты зол на него, - и она с силой надавила кончиками пальцев на его лоб, там, где залегала - глубже кожи - ставшая постоянной морщина. Эндрю поднял голову и посмотрел на неё; она задумчиво скользнула пальцами ему в волосы, в пшеницу, ещё не знающую седины. — Зол, - он кивнул. - Нет, не зол. Хуже. Не знаю. Нет названия. — За что? - шелестом. — За то, что он существует, - Эндрю усмехнулся. - Нет, твари, снова вру. Снова не знаю. - Он вывернулся из-под ласкающей руки, встал и, обойдя её, сделал несколько шагов по комнате. У него появилась дурная привычка выпивать отличное вино залпом, и, поставив бокал на стол, он дернул на сторону верхний крючок колета; вдруг стало жарко. - Он - враг. — Просто враг - или твой враг? Доусон обернулся. Она сидела на постели, склонив к плечу голову, уже столь знакомо серьезно-спокойная, и ловко, но неспешно расшнуровывала платье. Сдвинув непонимающе брови, он почти собрался ответить, но передумал: она задала правильный вопрос; она вообще умела задавать правильные вопросы, эта уроженка оливковой Гацилии. Бывают враги - и враги. Формально - правом войны - или же лично, почти интимно. Себастьян ди Форла, бесспорно, должен был быть врагом - как эстадец и вражеский генерал, и он им был. Но личным врагом - воистину удивительно - ещё не был. — Просто враг. Он лотт, я - тирадорец. Мы воюем друг против друга. Это всё. Он не сделал ничего для того, чтобы стать моим личным врагом. Впрочем, - он вдруг усмехнулся, - постой. Не считая того, что решил не дать мне сдохнуть потехи ради. Почему ты так смотришь? Она действительно смотрела странно, удивлённо. Соболиные брови изумленно выгнулись над темными блестящими глазами. — Потехи ради? - золотистое вервие шнуровки застыло меж её пальцев. Она глухо хохотнула, а потом этот смешок перешел в смех нормальный, переливчато-нежный, почти снисходительный, но без превосходства. - Теперь я понимаю, откуда эта северная стужа. Если ты так думаешь, то совсем не знаешь Вальедца. Как и никто, впрочем, - уже шепотом добавила она. — Кого? - Эндрю посмотрел на неё через плечо. — М? - она, словно отвлекшись, быстро вскинула голову. - Это? О, прости, откуда тебе знать. Провинция Вальедо, к северу отсюда, исконные владения и маркизат ди Форла. Так это, кажется, называют. Здесь его зовут по имени этих земель. Вальедец, вольная душа, ничего, - она внимательно посмотрела ему в глаза, - не вершащая ради пустого развлечения. Её серьезность, тихий, плавный голос почему-то пугали. Она была похожа на жрицу, рассказывающую о боге - грешном, непредсказуемом, вольном сумасшедшем божестве ближних земель. — Однако я здесь и жив. — И не рад этому. — Я собирался достойно умереть. — Тогда скажи ему спасибо за то, что тебе этого не удалось, - она сверкнула на него глазами. Твари знают, что здесь происходит, - подумалось Эндрю. — Зачем ему это? Я бесполезный пленник, - уже тише произнёс он. — Зачем Вальедец что-то делает? - она вынула из волос позолоченный гребень и отбросила его в сторону; упругие, темные волны рассыпались по её плечам в белом кружеве нижней сорочки. - Это ведает он один. А иногда, быть может, не ведает и сам. Но одно я скажу тебе - и смейся, если хочешь, я всего лишь женщина, не полководец. Даже на ваших войнах, - какая-то укоряющая дрожь послышалась в её голосе, - можно не желать напрасных, глупых потерь. Он уже собрался усмехнуться, когда в очередной раз за вечер передумал. Какая-то правда была в том, что она сказала. Доусон задумался. Ди Форла, без сомнения, был блестящим военачальником и блестящим солдатом. Следовательно, блестящим убийцей в честных массовых поединках. О подожженных портовых складах Порто-Россо, об адской полосе капкана-пекла между портами и Варадеро до сих пор слагали легенды, жуткие и вряд ли преувеличенные. Но кровожадностью по сути своей это не было. Кровожадности, если призадуматься, - чистой, упоения ради - он за эстадцем не помнил. Только идеальный, как в шахматах, и непредсказуемый, как стихия, бой. Победа или поражение. И павшие, но такова цена. Только свою собственную, полковника армии Тирадора Эндрю Доусона, жизнь он не считал такой уж большой потерей для Араны, а свою смерть - такой уж напрасной. Одним словом, вряд ли он стоил спасения. По крайней мере, в собственных глазах. По крайней мере, пленения ради. — Почему ты считаешь, что это была бы глупая потеря? — Пуля? Или клинок? Или что было у тебя там, где он помешал тебе? Ты не считаешь это глупым? О, поверь: если бы он посчитал, что достойнее для тебя будет умереть, он бы дал тебе это сделать. Эндрю закрыл глаза. Желтое, почти белое солнце плеснуло на камни Тур-де-ла-Эга, форта, отданного Объединённой армией и взятого эстадцами. Серый камень и запекающаяся до черного кровь, которой в какой-то момент стало так много, что она больше не иссыхала. Скольжение - почти ласковое - лезвия лоттской шпаги по бедру. Черное и золотое чужих мундиров. И мысль: всё. Короткая и простая, как победа, как проигрыш, как смерть; синоним и эквивалент её. Чей-то пистолет с рукоятью, слившейся с ладонью, а потом - ударившийся о небо и камни выстрел. Не его - в оружие в его руке. Сейчас вспоминалось, что на губах вечно улыбающегося ди Форлы в ту секунду, когда они встретились глазами, улыбки не было. Он отчетливо помнит надорванную, в крови, рубашку, пушечный лафет - почти постамент - и узкую, гибкую фигуру эстадца, медленно опускающего руку. Выбившиеся из-за ленты черные волосы били тому в лицо - поднимался ветер - но нет: улыбки на этом лице не было. Была решимость, быстро сменившаяся таким привычным, знакомым шутовством, которое он и предпочел одно запомнить. Спрашивать это «Зачем?» у него было бесполезно - и Эндрю решил спросить у женщины, неспешно перебирающей пряди собственных волос; вороное крыло, крупные кольца по плечам и груди. — Зачем я ему здесь? — А что он должен был делать? О, она умела не только спрашивать, она и отвечать - умела тоже. Его нельзя было отпустить - и, вслед за спасением, убить нельзя было тоже. Он бы сам также оставил противнику всего одну альтернативу - плен. Плен, действительно похожий на себя. — Почему тебя так мучает происходящее? — Потому что делается - не так, - и, только сказав, он вдруг понял, что уже говорил себя сегодня то же самое, пусть и совсем об ином. Она рассмеялась, тихо и ласково. В её глазах плясал огонёк поставленной у изголовья постели, на которой она сидела, свечи. Он не выдержал и улыбнулся в ответ. — Кажется, ты обо всём знаешь, как должно быть. Как уводить с собой женщину. Как воевать. Как говорить. Все негласные правила. — Но они существуют, Виттория, - убежденно отозвался он. - Ваш ди Рамини писал: на войне - как на войне; не работают законы мира и... и прихоти. Ты понимаешь? — Глупостью, нелепицей, прихотью, - она встала и поддела пальцами пышную юбку платья, позволяя той упасть на пол, - чем ещё ты считаешь себя - здесь? - и, подхватив и отбросив платье в тень, выпрямилась перед ним - золотая статуэтка в белом кружеве, откровенная и уверенная, без капли стеснения или кокетства. - Иди ко мне. Эндрю сглотнул солоноватый ком в горле. И сделал шаг. У него давно - твари, он уже не помнит точно, сколько - не было женщины, а такой - такой не было даже слишком давно. От запаха розового масла, островато-сладковатого, свежего, пошла кругом голова, и он сильнее сжал ладони на её талии. Она принялась один за другим, без спешки, расстёгивать крючки колета. — Почему он не зверь? - вдруг шепнула она ему в шею; горячий выдох опалил кожу и Эндрю сжал руки так, что мог бы переломить её пополам. - Почему не варвар и не бичует тебя? Или что вам приказывают делать ваши негласные законы?.. Это ты хочешь знать? — Хочу, - он кивнул. Она привстала на мысках на шепнула ему на ухо, касаясь губами мочки: — Так спроси у него, - и потянула прочь черную тяжелую ткань с его плеч. Колет бесформенным сгустком упал им под ноги. Её пальцы ловко распутали шнуровку и подхватили батист рубашки. Эндрю ещё хватило на то, чтобы подумать: спрашивать - бесполезно, прежде чем золотящийся туман заволок глаза. — Он что-то доказывает мне, - в собственном севшем голосе уже слышался хрип. — Быть может, - еле слышно ответила она. - Быть может. Не жди от Вальедца того же, чего от других. Она кончиками пальцев толкнула его к постели и, когда он сел, села рядом и потянула рубашку вверх. Секундное отрезвление, не внезапное, но ожидаемое, коротко плеснуло в голову. Он разрешил ей снять с себя рубашку, хотя обычно снимал сам, не позволяя женщинам касаться. Батист накрыл сверху колет - белое на черное - и её молчание так же накрыло комнату. Чуть отклонившись назад, за его спину, она не говорила ни слова, но он чувствовал, как её рука, не касаясь, порхает над кожей; тепло было ощутимым и позабытым. — Я не знала, - она сказала это тихо и спокойно. В её голосе слышалось извинение. — И не могла. Как видишь, кому-то негласные законы действительно приписывают - как ты сказала? - бичевать. Насколько отвратительным это тебе кажется? Она продолжала водить раскрытой ладонью - он не видел, но знал - не рискуя или не желая коснуться. — По сути своей - отвратительным до беспамятства. На тебе - ни на секунду. Можно? Он знал, о чём она просит. И собирался сказать «Нет», как говорил всегда. Ещё восемь лет назад он навсегда отказался от женских рук, обхватывающих его плечи, от острых ноготков, впивающихся в спину. Он приноровился любить без объятий; это оказалось несложно. Там, в рубцах, затвердела его память, на которую он один имел право. А потом вспомнилась чужая ладонь на плече - удерживающая, как удерживают вырывающегося, хотя он не вырывался, и успокаивающая, как успокаивают мечущегося в бреду. Ладонь Себастьяна ди Форлы, насмешника и дьявольского отродья, которую он, вытерпев, не скинул. Большой палец, огладивший выступающий позвонок и прошедшийся вдоль светлого росчерка. От позвонка - вниз - до поясницы. Впервые за восемь тварьих лет. Он не кивнул и не запретил; она поняла это по-своему - и наклонила голову, прижимаясь горячими губами к полоске шрама у его плеча. Эндрю громко, судорожно выдохнул и дернулся против воли. Это было больно - но не кожей; там, под ней, и не в плече, в груди. Тяжелой, душной, тошнотворной болью, перетекающей в голову. Есть вещи, привыкнуть к которым - нельзя, отвыкнуть - тоже. — Я тебя не вылечу, - чуть слышно прошептала она, прижимаясь щекой к его плечу. - Не смогу. — Ты и не сумела бы. Никто не сумеет, - криво усмехнулся он. И заметил краем глаза, как в третий раз за этот вечер в её глазах мелькает что-то, похожее на готовый и верный ответ, который она отчего-то не высказывает, на ответ, в котором она совершенно уверена, но не произносит ни слова вслух, потому что слова эти - элементарны. — Но всё-таки, - она бережно сжала его плечи руками и откинула голову; её горло манило прижаться губами, - люби меня. Сегодня люби меня. Горячо люби, слышишь? Жарко люби, жааарко... - её выдох снова опалил шею, он уже почти повернулся, чтобы обнять её и больше не выпускать этой ночью, но она вдруг выскользнула из его рук и встала перед ним, сидящим на её супружеской постели, во весь рост. Божественно красивая. - Как никого люби. И, подняв руки, провела ими по покатым плечам, позволяя белоснежной тонкой сорочке скользнуть по телу и молочным розливом осесть у своих ног. У неё было тело древних богинь, снисходивших к смертным мужам. Эндрю пожирал её глазами, слишком совершенную для того безумия, что творилось с ним в последнее время, а, быть может, как раз подходящую к этому безумию, как подходят друг к другу цветные куски витражей. Он провёл ладонями по её золотящимся бедрам, снизу вверх, снова накрыл ими талию и потянул к себе. Она шагнула ближе и опустила руку ему на плечо, сжав пальцы и заставив посмотреть себе в лицо. Он заглянул в её глаза, сплошь черноту, и попросил: — Ещё один вопрос. Она кивнула, помедлив. — А зачем всё это - тебе? Я. Сегодня. Здесь, - расшифровка шелухой осыпалась между ними. Она всё понимала, как понимала каждое слово, спрятанное за словом, весь этот вечер, посвященный святой и сокам земли. — В одном он был прав. Забудь сегодня о войне. Сегодня ты - мой. - И после паузы добавила: - За этим, быть может. Он наклонил голову и коснулся губами её мягкого живота, нежной кожи, пахнувшей розовой сутью. Позволил себе улыбку, совсем не тяжелую, каких давно не позволял. — Ты всегда, ложась в постель с одним мужчиной, говоришь с ним о другом? — Тень Вальедца не со мной, с тобой. И пойдёт с тобой даже в постель - слишком много мыслей... - она вдруг почти больно сжала тонкими пальцами его подбородок и заставила поднять голову. - Но не в эту. Не в мою постель. Не сегодня. Больше они не говорили. Ей он разрешил обхватить себя за плечи. Нутряная, густая и тошнотворная боль накрывалась поверху наслаждением, как пуховым одеялом. Он пообещал любить горячо - и любил. Так же горячо, как она - распалённая и раскалённая - отдавалась, гибче кошки и жарче костра. Её любовь болела и исцеляла. Жаль, не то.
Он, только начав засыпать, очнулся от шороха. Все солдатские, офицерские, войной взращенные рефлексы разом толкнулись в груди - и он открыл глаза. Вокруг был только полумрак - слишком густой даже для южной ночи; окон, это Эндрю помнил точно, Виттория не занавешивала. Он осторожно повернул голову, будто спящий, меняющий во сне положение. Подумалось: дьявольски жаль, грабители сейчас совершенно не вовремя, у него при себе нет даже кинжала. Впрочем, всегда есть подручные средства. — Отличный манёвр, - громкий и издевательски довольный шепот чуть было не заставил его вскочить на ноги. - Если бы я не был мною, то даже поверил бы, что вы всё ещё спите, полковник. Вас выдало дыхание. Драконы и все твари. Этого просто не могло быть. Дурной, кошмарный сон. Доусон, осторожно приподнимаясь на постели, посмотрел перед собой. На подоконнике, согнув одну ногу в колене и болтая в воздухе другой, сидел Себастьян ди Форла. — Вы мне снитесь, - совершенно уверенно сказал он самое разумное и логичное, что можно было сказать в этой ситуации. Соблазн ущипнуть себя за руку был огромен, но от этого ребячества он воздержался; вместо него это сделал ди Форла. Ущипнув себя за запястье, он поднял голову и снова посмотрел на Доусона: — К вашему сожалению, я не растаял подобно мороку. Смиритесь. — С чем? С вашей безумной привычкой входить в дома через окна? И как вы, твари вас разбери... как... — Как я узнал, где вы? - с готовностью подхватил эстадец. - Было не так много вариантов. Как я посмел влезть в окно к замужней женщине? Так я и не к ней лез. Как я вообще сюда попал? Так же, как и к вам на огонёк, здесь очень любят дикий виноград, он на нашем гербе, кстати, если вы не знали. — Мне не интересно, - пробормотал Эндрю. Он лихорадочно пытался поймать хоть одну здравую мысль. В голове было слишком пусто. — Жаль, - нарочито огорченно отозвался лотт. - А то я попросил бы Стефано прочесть вам очередную лекцию по геральдике; он сведущий мальчик. Ещё вопросы? — Что вы, Драконы вас раздери, здесь делаете? - шипящим шепотом, спуская ноги с постели, осведомился Эндрю. Злость на эту древнюю тварь во плоти становилась, кажется, естественной составляющей его повседневной жизни. Он быстро обернулся и набросил сбившуюся, скрученную в жгут простыню на обнаженную спину Виттории. Ди Форла хмыкнул. Доусон это проигнорировал. - Я задал вам вопрос. — В штанины в темноте попадёте? - заботливо поинтересовался эстадец, наблюдая, как Эндрю натягивает бриджи. Время, проведённое в компании бывшей северянки, определённо настроило его на благодушный лад. — Я сейчас могу бросить в вас что-нибудь тяжелое, вы потеряете равновесие и упадёте, а поутру все подумают, что вы посягали на честь замужней женщины и поплатились за это сломанным позвоночником, оскользнувшись. Он нащупал на полу рубашку и принялся надевать её так решительно, что чуть не разорвал надвое. — Какая фантазия! - восхитился лотт. - И про честь замужней женщины - очень красиво. Патетично. — Ди Форла. — Извольте. Нам пора. — Прислать утром вашего Куальто вы не могли? - Эндрю, надев колет, обернулся к постели. Виттория во сне походила на ребёнка; ночь убавляла её года. Нежность кольнула сердце - всего на секунду - и он приказал ей утихомириться. Она действительно помогла ему, эта знающая что-то от него сокрытое женщина. И, любя, как обещал, только её и не думая ни о чём больше, он действительно забыл - чуть больше, чем на час благословенного забытья, в котором не было алого обода вокруг солнца, цветущей кровавым эскалоны и глаз поломанной куклы, которую он спасал, убивая. — Утром? - Эндрю не видел лица эстадца, сидящего спиной к текущему в окно лунному свету, но по голосу услышал, как тот задумался. - За какими тварями? О, Драконы, полковник, я не ваш конвой, высока честь. Я зову вас праздновать! — Что делать? - Эндрю застыл посреди комнаты. — Праздновать, - пояснил ди Форла, словно всё разумелось само собою. - Праздник, Доусон. Понимаете? В вашем хмуром Тирадоре и вашей скучной Объединённой армии бывают праздники? Костры, вино, девушки в цветочных венках, иногда только в венках... и прочие прелести жизни? — Вы бредите? — Мой рассудок переживёт ваш, - твёрдо отозвался эстадец. - Прекратите задавать глупые вопросы и идите уже сюда. Сегодня, напоминаю вам, Санта-Пилар-дель-Вино. Колокола давно отзвонили, сейчас второй час пополуночи. Святая взяла своё и ушла в прошлое, настал черёд соков земли. Санта-Пилар мы отпраздновали, теперь - дель-Вино. И интонации ди Форлы не обещали ничего хорошего. Заподозрить стоило - из самого невинного - человеческие жертвоприношения. — За какими тварями вам так не терпится таскать меня с собой? — С вами весело, - просто бросил эстадец - и перекинул ногу через подоконник, поворачиваясь спиной. Соблазн столкнуть его вниз увеличился стократно, но второй этаж, пожалуй, был всё-таки недостаточной высотой. — Ди Форла, - начал он. - Я - не вы. И не собираюсь уподобиться. Я не полезу в окно. — Вспоминайте молодость, если не хотите перебудить весь дом. К тому же... твари побери, просто вспоминайте молодость, вам полезно. — Я моложе вас, - бездумно ответил Эндрю - и вдруг понял, что понятия не имеет, сколько Себастьяну ди Форле лет. Тот выглядел мальчишкой, не больше двадцати семи, но определённо казалось - если долго, внимательно всмотреться в глаза - и если эстадец позволит увидеть - что лет за его плечами больше. Тут же с удивлением пришла вторая мысль: что, раз он так считает, ему эстадец рассмотреть позволил. Судя по всему, чреватое бредом безумие этой страны было заразительно, витало в воздухе и растворялось в вине. — Думайте так, - фыркнул ди Форла, уверенно цепляясь за ленту из тугих крепких побегов. — Рука. Вы забыли? — У меня абсолютная память, - сообщил эстадец. Они стояли по разные стороны подоконника, Эндрю - в комнате, ди Форла - за окном, удерживаясь на удивление цепко и, кажется, не прилагая для этого ни единого усилия. - Здесь невысоко, это во-первых. Обожаю дикий виноград, он вьётся почти лестницей, это во-вторых. Понимаю, мне придётся вас ловить, если что, - не держись он за восхваляемый виноград, очевидно развёл бы руками, - это в-третьих. И не беспокойтесь, вы успеете проститься с вашей дамой, вернётесь к ней ещё до того, как утро войдёт в силу. Я вас даже провожу. — О, нет. Я добровольно пойду с вами только при условии, что вы не станете провожать меня никуда больше. Ди Форла усмехнулся и, снова хмыкнув, пополз вниз. Эндрю, вздохнув, сел на подоконник. Ему истово хотелось верить, что происходящее всё-таки - сон. Кошмарный до предельной черты. Впрочем, как ни странно, спускаться действительно оказалось несложно; не сложнее, чем по веревочным лестницам, перекидываемым через стены укреплений. К тому же, это действительно напоминало бесшабашную лейтенантскую юность; однажды ему пришлось похоже уходить от одной пылкой возлюбленной в одном белье. Она тоже была замужем, помнится, в чем и крылась причина. И если он способен думать об этом, не помня, что где-то идёт война, а он сам находится в плену, то, значит, всё верно: безумие этого берега уже влилось в его кровь. Левая рука, не слишком сильно напоминавшая о себе весь этот день, подвела его лишь раз, при слишком резком движении. Боль была быстрой и сильной, как удар, разлилась мгновенно до самого плеча, но беда была не в ней, к боли он привык, как привыкают ко всему обыденному. Плохо было, что он разжал пальцы тогда, когда ноги уже не держались витой лозы, почти у самой земли. Это не было падением, но мягким прыжком не было тоже. Эндрю неминуемо оступился бы, если бы его не придержали со спины. — Как я и предрекал, - ди Форла заговорил над ухом, сжимая его плечи, - мне почти что пришлось вас ловить. Заботиться о вашем здравии входит в мои привычки. — Повторите это, когда припомните историю с маковой настойкой и моим мнимым ранением. И скажите спасибо, что этого не случилось, когда я находился выше. — Спасибо, - честно сказал эстадец. - Поздравьте себя с успешным спуском - и идёмте. — Куда? - безнадёжно поинтересовался Доусон. — Куда? - Ди Форла, уже развернувшийся спиной и шагнувший вперед, посмотрел на него через плечо - и улыбнулся широко и шало, так, что забелели жемчужно зубы. - Туда, где огонь, вино и свобода. Вам понравится. Эндрю, больше ничего не спрашивая, пошел. В сторону памятного, рыжеватого зарева где-то за домами. И если они проводили святую столь не свято, ему не хотелось знать, как здесь встречают духов виноградных холмов.
Я просто гений. Запланировала завтра днем кучу дел, совсем позабыв, что днем у нас спевка (перенесли с пятницы, у меня как-то в голове не уложилось). Придется вечером после работы ехать в ЕЦ, забирать полотенца (в следующий четверг уже поздно будет, так как полотенца заказывали к ДР).
Мамань умудрилась уже прочитать 4 книжку Линн, сейчас нетик домучаю и буду 5 распечатывать (6 ей придется подождать, пока допереведут). Страшилки пошли на ура. Точно потом дам пару фиков любимых почитать. Слэшных в том числе. Ибо вроде как мама ничего против не имеет
Обновила интерьерчик в пространстве стола: открыточки Амитей пришлись весьма кстати, радуют глаз Шерлоком и Армитеджем.
Взяла еще 3 т.р. от зарплаты (получать нечего будет, такими темпами, но мамин юбилей все ближе)).
Деанон с ФБ и эльфофеста не просто радует, а преподносит сюрпризы. Вообще, в который раз уверяюсь, что мимо любимых авторов я никак не пролечу, чтобы не заинтересоваться) "Первый дракон" snou_white и заявка 1.11Моры (до остальных ручки не добирались, сегодня прочитаю)) -
Для себя еще отметила из авторов ~Хэлли~. А Дигра пока не раскрывались. Ждемс.
Пронзатор ID (спешл для ЗФБ) Пронзатор предсказывает дайри-пользователю его обличье по ID - кем бы он оказался, если бы попал в фентази-оридж. Кликайте карты по горизонтали в соответствии с вашим ID, открывая по одной карте в столбце. Для dairy ID короче 7 символов приписываем в начало 0. (пример: для ID: 1 набираем в пронзаторе 0000001)
Нейтральный
человек,
удачливый
маг
и музыкант
с клинком за пазухой
и харизмой.
Светлый
оборотень,
лукавый
воин
и поэт
с пузырьком яда
и честными глазами.
Темный
перевертыш,
коварный
целитель
и сердцеед
со связями
и острым языком.
Переменчивый
наг,
дерзкий
клирик
и игрок
с интригами
и хуком справа.
Неведомый
демон,
любвеобильный
делец
и бастард
с краплеными картами
и адским псом.
Нейтральный
вампир,
бессовестный
искатель
и повеса
с банковским счетом
и черной меткой.
Светлый
эльф,
таинственный
разбойник
и авантюрист
с удавкой в кармане
и веселым настроем.
Темный
ангел,
верный делу
шпион
и притворщик
с опасной бритвой
и хорошими манерами.
Переменчивый
морф-химера,
легкомысленный
некромант
и беглец
с индульгенцией
и пропуском в ад.
Неведомый
элементаль,
хладнокровный
мастер
и шутник
с чарующей улыбкой
и мертвой хваткой.
не скажу что вышло гладко, но я старался)) Спасибо команде за советы и подсказки
Наконец-то он до меня добрался Вместе с Шерлоко-открытками. Они прекрасны, амитей, просто слов нет! Рада. Сес, огромное спасибище за то, что ты до меня их донесла! Пишет амитей:
03.02.2013 в 01:53
Schico, твой ключик в субботу, правда, едва-едва успела. он оказался упрямым))) смотреть
URL комментария Теперь расшифровка созвездиет, под которым ты родился - плеяды. вернее - одна из его звезд - алкиона. но так как ее называют *ключом от всех плеяд*, можешь присвоить себе их все))) она у тебя в соединении с меркурием и хироном, и дает сохранить здравомыслие в неуправляемом потоке стихии, из которого и состоит жизнь. в сущности, она просто делает тебя центром тайфуна - единственным местом, где можно выжить, когда все вокруг бушует. ну и в помощь ей - *голова дракона* - будущее, гебо - руна свободы и даров, дагаз - руна решительности и света и отил - помогающая отделить внутреннее от внешнего, чтобы они не затмевали сознание.
Вечно у нас дома какое-то мясное нечто... То лосятина, то кабан, то косуля, то утки. Сегодня притащили примерно 20 кг конины. *папин друг лошадей разводит, так вот одна из них ногу сломала, пришлось забивать*.
Челябинск, может еще кому, кроме нас с систер, маньяков, будет интересен сайт с совместными закупками) Можно найти много чего интересного, от книг, белья, одежды, мебели до мармеладок и прочих радостей, и дешевле, чем в магазинах. Надо только зарегистрироваться, а в правилах и прочем все понятно) *завтра пойду оплачивать пришедшую наконец-то сумку для систры, с птичками* Совместные закупки
Ну и тут просто из последнего интересного, белье Себе бы что-нибудь из милавицы заказала, но пока вроде не надо, и денег лишних нет. Но закупки повторяют, так что кинула в закладки, буду иметь в виду.
Сегодня просто геройский герой! Уборку сделала, из ЕЦ систрину закупку забрала, поработала, по магазинам пробежалась, еще каких-то полезных мелочей сотворила.
Начала читать "Ярко-алое" Парфеновой. Что-то пока я там вязну в мире, как в той самой Паутине... Киберпространство - явно не мой конек.
После работы недостача Громыко в организме. *Некоторые личности умеют нагадить, но не умеют извиняться. Ненавижу, когда меня выставляют ничего не знающей идиоткой, у которой крыша съехала, когда сами виноваты и в предмете косячат. Начальство де не ошибается.* Сижу, перелистываю.
Хорошо днем подзарядилась позитивчиком: почти два с половиной часа кидала у систры снег, в валенках и тулупчике. Пришлось потом у систры душик поэксплуатировать, так как мою косичку можно было смело выжимать, вещи, впрочем, тоже *правда завтра будет все болеееееееть, ыхыхых* Ободрала еще один палец, на сей раз щеколдой на воротах. Ну маньяк везде развлечения найдет. Пальцев на руках еще мнооого
У нас с ванной явная несовместимость. Сегодня вон палец краном расхренячила, душ переключая. *очередная доза кровушки и вынужденно обкромсанный ноготь, придется все обстригать. Жалко.* Когда же я научусь не торопиться...
Добрались с мамой до купленной еще на той неделе бутылки вина. Отмечаем вроде как 8 марта. Кто сказал, что сегодня 11? Ничего не знаем Писать мне лень, читать мне лень, потому буду любоваться на Ричарда. С пистолетом.
Нетик и каспер оплачены, на остатки будем жить Только за яблочками было лень заскочить, после 4 служб за день) Опять я тут нещадно зеваю, так что спать сбегу пораньше.